"Вода критики растит недостатки...
А похвала - достоинства."
Ездили с У. вместе в суд. И он похвалил меня.
Я не могла поверить, что он правда мной доволен.
Не иначе, прочитал мою депрессивную запись и хотел поддержать.
Чтобы я не ходила прокисшая.
Но может, правда, есть за что хвалить?
Там короткую речь надо было сказать. И я быстро и уверенно ее оттарабанила.
Хвалил. И даже Ф. сказал потом, чтобы он тоже знал, как я хорошо выступила.
(Правда потом всё испохабил!
Сказал, что речь эту свою я отстрочила, как минчик опытная ....)
Я уж и не знала уязвляться мне или радоваться!
Даже похвалой умудрился отыметь меня, эх.
Но пожалуй, всё же радуюсь, если хотят присунуть молодые мужики, даже в шутку, значит я топчик.
В тот же день грубо как-то сказал, что приехал в контору к товарищу, так там все теперь с его подачи читают пленумы! Верховного суда!
А я х-й кладу!
И мне снова стало тоскливо.
Если б я была хитрее и умела к нему подольстится, было наверное бы ему по кайфу.
И мне легче.
Хотя нет, не легче. Не хочу.
Не люблю притворяться, врать.
Хватит с меня неосознанных манипуляций, не хочу мутить еще и осознанные.
Вот если б я правда поймала азарт изучать право и полюбила бы эти Пленумы, как он.
Но увы.
Частенько я смотрю на них как баран на новые ворота.
Почему эта поговорка про барана? Почему он так смотрит, эй, баран!
Потому что он не знает, сможет он в ворота войти или нет.
И куда ему деваться, если ворота его не впустят.
Часто читая пленумы я ничерта не понимаю, почему суды так решили, где логика.
Но я ловлю частичку успеха, когда выигрывают суды парни или У.
Или даже я.
Радуюсь за общее дело.
А о чём еще написать...
Очень много работала.
Очень уставала.
Встретила случайно Д. по пути с работы. С его смешной маленькой собакой.
Д. разрешил погладить собаку эту свою белобрысую, но предупредил, что "может зализать".
У., когда я рассказала ему про Д. и собаку, прикалывался, что же я Д. не погладила тоже.
Я подумала, но не сказала, что " может зализать".
Во дворе дома где жил Д. росли розы! Даже не розы, а розищи!
Белые, высокие и крупные.
В окружении вишневых и розовых, поменьше.
Очень красивые.
Дома А. лопал в одно лицо мороженое.
Он покупает шоколадный брикет, большой и дешовый под названием "сорок восемь копеек". Я такой не люблю!
И вот он съел его и лизал широким языком фольгу, слизывал остатки.
Я не удержалась и стала требовать, чтобы перестал лизать, ну что он делает?!
Он продолжал.
И спрашивал, да почему?!
И я изрекла: ку.ни.лин.гус!
Всё время угорали.
И мне нравилась моя жизнь.
Но писать о ней вдруг стало трудно.
Я привыкла разматывать страдания, чтобы справиться со стрессом, успокоиться.
Или когда счастье было тоже за гранью - настолько огромное, что хотелось обнять весь мир - я тоже бежала строчить свои записки.
Спешила раздать.
А когда нет этого - пограничного, не пишется. Сразу не фиксируешь - остаются обрывки.
Короткие рилсы из реальности.
Фродо пришел в мой кабинет и сидит за соседним столом.
О чем-то мы болтаем.
Кажется, я говорю, что когда год назад приходила сюда на собеседование даже представить не могла, что меня здесь ждет.
- А я думал - ты от нас в восторге, - то ли шутит, то ли всерьез говорит Ф.
- Да, - соглашаюсь я. Улыбаюсь.
Часто правда в восторге, да.
Чувствую особенный какой-то вайб, как в трех товарищах Ремарка.
Или киношку, которую обожала подростком, напоминает - Однажды в Америке, безбашенное что-то.
Горящие глаза, затаенный смех.
Риск.
"Когда братья вместе - шайтаны плачут"
Но потом я думаю, что эти истории - и "Товарищи" и "В Америке" - закончились трагически.
И без контраста со сме...ртью жизнь как будто теряет краски.
Если нет преодоления.
Если нет чего-то не сбывшегося, о котором если вспомнить - пиз...дец как больно.
Например, не можешь быть с теми, кого любишь.
Или читаешь блог женщины с РМЖ, беззащитной и нежной, как ребенок.
И в тот же день болит сиська, и колбасит от страха, вдруг тоже.
Или А. говорит, что прилетала ракета. Был громкий бабах.
Нет, не беспилотник, а уже ракета.
И сердце замирает в тоске.
На себя мне плевать.
Но вдруг прилетит в дом над оврагом, где на пятнадцатом этаже дети живут...
У. говорит: нужно позитивно мыслить.
И спрашивает: где новые статьи.
Я не пишу день, а потом еще два дня.
И как ему объяснить, почему не пишется не-страдательное.
Понимаешь, всё маленькое, - мысленно я ему говорю. -
Ограниченный мирок, не так уж много людей вокруг. Не так уж много возможностей кем-то стать.
В двадцать, тридцать лет всё рвёшься куда-то, мучительно ищешь, теряешь, цепляешься на пределе сил.
А в полтос уже просто живешь.
Перестаёшь искать.
Маленькое, но огромное, понимаешь?
Огромный мир божественно прекрасный.
Огромные розы.
Высокие звёзды.
Почему я мысленно обращаюсь к нему, а не к А.?
Потому что мы с А. уже знаем наизусть друг друга и всё это рассказывать по десятому кругу, а смысл?
Или просто потому что А. меня не читает. А то бы давно ох-ел, что я тут снова наворотила...
С А. зато мы ночью божественно восхитительно тра...хаемся.
И это тоже то маленькое, то огромное.
Но как это объяснишь, я не умею.
Так и пишу про это всё каким-то детским, то восторженным, то испуганным языком.
Спасибо, что читаете, добра.
