Стрелки приборов радиационного контроля упёрлись в правый край шкалы и встали. Не «подскочили» — встали намертво, потому что мерить дальше было нечем: предел диапазона кончился. Из-под крышки кормового реактора, которую за минуту до этого начали поднимать, в отсек пошла паро-воздушная смесь. Людей вывели. Это ещё не была авария, которая войдёт в документы. До неё оставалось пять дней.
Атомные лодки горели и тонули — это случалось, и каждый такой случай страна годами держала под грифом. Но в деле К-11 есть деталь, которой нет почти ни у одной другой: реактор тут вышел из-под контроля не в океане, не в боевом походе, а у заводской стенки в Северодвинске, при штатной — на бумаге — операции перезарядки. И ту же ошибку, от которой зашкалили приборы, через пять дней повторили почти дословно. Я разобрал хронологию по открытым материалам и техническим разборам этого ЧП. Официальной цифры облучённых в них до сих пор нет — и это, пожалуй, главное белое пятно дела.
Лодка, которую построили в Северодвинске и не успели обкатать
К-11 — атомная подводная лодка проекта 627А, того самого «Кита», который на Западе называли классом «Ноябрь». Её заложили в Северодвинске на стапеле цеха № 42 Северного машиностроительного предприятия 31 октября 1960 года, спустили на воду 1 сентября 1961-го. Два реактора, две турбины — первое поколение советского атомного флота, ещё сырое, ещё без той культуры безопасности, которую страна оплатит позже и дорого.
«Первое поколение» здесь — не комплимент и не упрёк, а сухой факт, объясняющий многое. Эти лодки строили на разрыв, в гонке, где главным было не отстать. Атомная энергетика на флоте была настолько новой, что многие операции с реактором делались впервые в стране — и инструкции к ним писались по ходу, на опыте, который ещё только набирали. Сама однотипная с К-11 головная лодка серии, К-3, успела к тому моменту дойти до Северного полюса подо льдом — победа, прогремевшая на весь мир. А оборотная сторона этих побед — десятки нештатных ситуаций с реакторами первого поколения, о большинстве которых страна узнает только спустя десятилетия. К-11 — одна из них.
Беда пришла не от моря. В ноябре 1963 года, во время очередного ремонта на заводе, у лодки обнаружили разгерметизацию тепловыделяющих элементов — тех самых стержней, внутри которых идёт цепная реакция. ТВЭЛы текли. Решение приняли логичное: перезарядить активные зоны обоих реакторов — и левого борта, и правого. Заменить топливо. Операция тонкая, но в теории отработанная.
Чтобы добраться до активной зоны, нужно снять крышку реактора. Не просто отвинтить — под крышкой держится система компенсирующих решёток, регулирующих мощность. Поднимаешь крышку неправильно — тянешь за собой решётки, и реактор, который должен быть заглушен, начинает оживать. Вся технология перезарядки построена вокруг одного правила: решётки должны быть зафиксированы намертво, прежде чем тронешь крышку.
Стоит на секунду остановиться на том, что вообще такое перезарядка реактора подводной лодки в начале шестидесятых. Это не замена картриджа. Реактор глушат, дают ему «остыть» по нейтронам и по теплу, затем вскрывают прочный корпус лодки сверху, заводят над ним кран и работают, по сути, с открытым атомным котлом — за тонкой границей, которую держат те самые компенсирующие решётки. Любой неверный сантиметр на подъёме крышки сдвигает эти решётки и меняет реактивность. То есть человек руками, через тросы и упоры, удерживает реактор в заглушенном состоянии, пока тот физически готов ожить. Запас прочности здесь — не в металле, а в строгости соблюдения порядка действий. Уберите строгость — и металл не спасёт.
7 февраля: первый звонок, который услышали — и не поняли
6 февраля 1965 года крышку кормового реактора подорвали — то есть страгивали с места после долгой стоянки. На следующий день, 7 февраля, начали поднимать.
И вот здесь — первая ошибка. Крышку повели вверх, не установив упор штока компенсирующей решётки. Тот самый фиксатор, без которого решётка идёт за крышкой. Реактор почувствовал, что управляющие стержни уходят, и отозвался: из-под крышки пошла паро-воздушная смесь, радиационная обстановка в отсеке резко ухудшилась. Приборы группового контроля зашкалили. Весь персонал вывели из отсека.
Казалось бы — стоп. Сигнал получен предельно ясный: технология нарушена, реактор реагирует на подъём крышки. Любой разбор должен был начаться с вопроса «почему пошёл пар».
Но выводы сделали неверные. Решили, что дело в самой втулке герметизирующего стержня, что её надо доработать, и операцию можно продолжать. О том, что физика реактора подаёт сигнал «я выхожу на мощность», в тот момент, похоже, не подумали. Лодку оставили на пять дней. А ведь это была не авария — это была репетиция аварии, которую тогда так никто и не разглядел.
12 февраля: ту же крышку подняли тем же способом
12 февраля к крышке вернулись. И повторили подъём — снова с нарушением. На этот раз вместо штатного упора применили нештатную систему фиксации компенсирующих решёток. Кустарную, по сути. Решётки опять оказались не закреплены так, как требовала технология.
Дальше всё разворачивалось за секунды. Крышку повело — решётки пошли вверх вместе с ней. Управляющие стержни вышли из активной зоны, и реактор, обесточенный, заглушенный, без турбин и без хода, сделал то, чего от него меньше всего ждали у заводской стенки: вышел на мощность. Несанкционированно. Сам.
Это называется неконтролируемый разгон. Вода в реакторе вскипела мгновенно. Из-под перекошенной крышки в отсек ударил радиоактивный пар, крышка села на корпус реактора под углом, и в реакторном отсеке начался пожар.
Запомните этот пожар. Способ, которым его гасили, окажется отдельной строкой в этом деле — и аукнется на тридцать с лишним лет вперёд.
250 тонн воды и решение, у которого не было хорошего исхода
Пожар в отсеке с разгоняющимся реактором — это ситуация, для которой в 1965 году ещё не было готового протокола. Гасили тем, что было: водой из пожарных магистралей. Реакторный отсек залили.
Цифры этого тушения сухие и оттого жуткие. В реакторный отсек приняли около 250 тонн забортной воды. Ещё примерно 150 тонн ушло в соседний, турбинный отсек. Лодка у стенки набрала в себя сотни тонн воды, заражённой тем, что вынес из реактора пар.
Пожар погасили. Реактор заглушили окончательно. Но вода, которой тушили, теперь была радиоактивной — и эта вода стояла внутри корпуса. Уровень активности в отсеке доходил до значений, при которых счётчики снова теряли смысл: порядка одной тысячной кюри на литр.
И вот деталь, ради которой стоит остановиться. Весь личный состав, работавший на перезарядке и тушении, получил серьёзные дозы облучения. А дальше — фраза, которая в материалах дела повторяется почти дословно: эти дозы нигде не учитывали и никуда не записывали. По официальным данным, медицинскую помощь оказывали семерым. Но сколько человек прошло через заражённый отсек на самом деле, какие дозы они унесли в свои поликлиники по месту жительства — этих цифр в открытом доступе нет до сих пор.
Вдумайтесь, что значит «не записывали». В медицине лучевого поражения доза — это диагноз и прогноз одновременно. Зная, сколько человек получил, врач понимает, чего ждать через год, через десять, через двадцать лет: какие будут анализы крови, какой риск. Не записать дозу — значит оставить человека без этого знания на всю оставшуюся жизнь. Он мог годами ходить по врачам с непонятными болезнями, и ни один из них не знал, что в феврале 1965-го этот пациент стоял в заливаемом водой реакторном отсеке. Семеро в сводке — это те, кому стало плохо сразу, на месте. Остальные растворились в обычной жизни без единой строчки в карте.
И ещё одна тонкость. Это была не боевая авария в океане, где «героизм в походе» давал хоть какое-то признание. Это была производственная авария на заводе, при ремонте. Списать такое на стихию нельзя — значит, удобнее не считать вовсе. Чем меньше задокументировано, тем тише дело.
Почему отсек проще было утопить, чем отмыть
Когда пожар погасили и воду откачали, встал вопрос: что делать с лодкой. Отмыть реакторный отсек, в котором разогнался, расплавился местами и был залит реактор с невыгруженным топливом, оказалось технически невозможно — по крайней мере, средствами того времени.
Приняли единственное решение, которое тогда умели исполнять. Реакторный отсек вырезали из корпуса целиком — вместе с двумя реакторами, в которых так и осталось ядерное топливо. На освободившееся место вварили новый отсек. Аварийно-восстановительный ремонт лодки закончили только в августе 1968 года — больше трёх лет на одну операцию перезарядки, которая должна была занять недели.
А вырезанный отсек — два реактора с топливом внутри — отбуксировали на Новую Землю. Его затопили в заливе Абросимова, на восточном побережье архипелага, в Карском море, на глубине около 20 метров. Рядом легла баржа, гружённая твёрдыми радиоактивными отходами.
По меркам шестидесятых это считалось нормальным инженерным решением. Карское море у Новой Земли в те годы было фактическим кладбищем советского атомного флота: туда сбрасывали отработанное топливо, реакторы с лодок, контейнеры с отходами. Логика была проста — глубоко, далеко, холодно, людей нет. Считалось, что низкие температуры замедлят коррозию, а толща воды экранирует излучение. О том, что корпус реактора рано или поздно проржавеет, а отсек придётся не «забыть», а доставать, в 1965 году не думал почти никто. К-11 стала одной из самых тяжёлых таких «закладок»: не отходы в бочках, а целый отсек с двумя заглушенными, но заряженными реакторами.
Здесь Чеховское ружьё из начала дела выстреливает в полную силу. Та первая ошибка 7 февраля — поднятая без упора крышка — не была случайностью одного дня. Её повторили 12-го. И эта повторённая ошибка лежит сейчас на дне Карского моря: реакторный отсек К-11 так и остался в заливе Абросимова. Планы его подъёма и утилизации объявляли в 2015–2020 годах. Отсек по-прежнему на дне.
Что в этом деле не сходится
Официальная версия проста: нарушение технологии при перезарядке, человеческий фактор, несанкционированный выход реактора на мощность. С физикой не поспоришь — реактор повёл себя ровно так, как должен был при выводе компенсирующих решёток.
Но как следователь, я вижу в деле несколько мест, где гладкая версия даёт трещину.
Версия первая: чистая ошибка исполнителей. Сторонники — официальные разборы. Доказательства — да, технологию нарушили дважды, упор не поставили, фиксацию заменили на нештатную. Слабое место: 7 февраля был ясный сигнал — пар, зашкал, эвакуация. Если это просто ошибка рук, то почему систему, которая один раз уже показала зубы, через пять дней просто подняли тем же способом? Ошибка исполнителя объясняет первый случай. Второй — уже не объясняет.
Версия вторая: системный провал инструкции. Сторонники — инженеры первого поколения атомфлота. По этой версии сама технология перезарядки на проекте 627А была сырой: не было однозначного регламента, что делать, если крышка «не идёт», не было запрета продолжать после выброса пара. Доказательства: применение нештатной фиксации 12 февраля говорит, что штатной, видимо, под рукой не оказалось или она не работала. Слабое место: документов, прямо подтверждающих дыру в инструкции, в открытом доступе нет — это реконструкция по косвенным признакам.
Версия третья: давление сроков. Лодку держали в ремонте с 1963 года. Перезарядка двух зон — простой боевой единицы. По этой версии людей торопили, и после первого выброса 7 февраля решение «продолжать» приняли не от незнания физики, а потому что остановка означала ещё месяцы простоя и неудобные вопросы наверх. Доказательства: косвенные — общая практика тех лет. Слабое место: прямых приказов «ускорить любой ценой» в открытых материалах нет, и сваливать всё на «давление» удобно, но недоказуемо.
Что говорят документы сейчас
Сегодня залив Абросимова — один из адресов в большом списке затопленных в советские годы ядерных объектов Арктики, которым занимаются всерьёз. Реакторный отсек К-11 фигурирует в обзорах того, что лежит на дне Карского и Баренцева морей и ждёт подъёма. Технически операция считается выполнимой, но дорогой и рискованной: поднять отсек с невыгруженным топливом, не разгерметизировав его за полвека под водой, — задача, к которой подступались, но которую пока не сделали.
А вот цифры по людям так и не открыли. В отличие от подъёма железа, рассекречивание доз облучения экипажа и заводской бригады 1965 года ни от какой техники не зависит. Эти строки можно было бы опубликовать в любой год. Их нет.
К-11: ваш вердикт
Дважды поднятая без упора крышка. Зашкалившие приборы, которые услышали, но не послушали. 250 тонн воды в реакторе. Отсек с двумя реакторами на дне Карского моря и до сих пор не названное число облучённых.
Я не могу закрыть в этом деле один вопрос. 7 февраля сигнал был получен предельно ясно — реактор показал, что выходит на мощность при подъёме крышки. И всё равно 12-го крышку подняли тем же способом.
Что это было — техническая ошибка людей, которые не поняли физику первого выброса? Или решение продолжать приняли, физику как раз поняв, но посчитав риск приемлемым ради сроков? Ваш вердикт — в комментариях.
Другие дела из архива
Ту-104 над Канашем 1958: взрыв на 12 км. Обломок с температурой 1500 градусов
Восход-2: Леонов не влез в люк, автоматика отказала — сели в тайге за 1500 км
Золото Колчака: 93 пуда между Иркутском и Симоносеки. Где 45 миллионов