Город Молога, затопленный при создании Рыбинского водохранилища — наряду с еще сотнями сел и деревень, — романтично называют русской Атлантидой. Узнать, как выглядели навсегда исчезнувшие улицы и дома, можно благодаря 3D-макету «Неизвестная Молога — русская Атлантида» в Рыбинске. «Культуромания» поговорила с автором проекта, дизайнером, создателем музея «Рыбинские рыбы» Алексеем Алексашиным.
— Как возникла идея сделать макет затопленного города?
— В Рыбинске есть Музей Мологского края имени Алексеева — классический краеведческий музей. Именно краеведы первыми занялись популяризацией темы затопленного города. Но лично мне не хватало представления о том, как он выглядел на самом деле. Сохранилось не так много изображений Мологи: несколько десятков архивных фотографий, а также пастели и акварели художника Гордея Лесовика, побывавшего в нем на пленэре в 1924 году. Его работы помогли нам при создании макета. Фотографии Мологи того времени — черно-белые, а с помощью графики Лесовика можно представить, как выглядел город в цвете. Мы хотели воссоздать его максимально точно: квартал за кварталом, улицу за улицей. Использовали народную карту, составленную мологжанами и их потомками, наложившими на городскую карту свои родовые дома. Смотришь на определенную улицу — и видишь фамилии живших там людей.
Еще у нас есть аудиозаписи мологжан — свидетелей переселения: можно послушать их воспоминания о малой родине. Кстати, на открытие макета в 2021 году приезжал мужчина из Санкт-Петербурга: его дед держал в Мологе бараночную — разновидность чайной, где в качестве закуски к чаю подавали мягкие баранки. В бараночной было двое работников: они приходили каждое утро на смену из соседних деревень. Гость из Петербурга нашел на макете бараночную своего деда и узнал, как она выглядела. Для нас это попытка прикоснуться к локальной истории, охватывающей чуть больше полумиллиона человек — примерно четыре поколения потомков людей, населявших Молого-Шекснинскую низменность. Для более широкой аудитории, не имеющей моложских корней, может быть интересна тема затопления маленького уездного города и большой Молого-Шекснинской низменности. Ведь под водой оказалось почти 5000 квадратных километров — площадь в два раза больше Люксембурга. Это повод задуматься об истории страны, рода, семьи, отдельной личности. Мне кажется, хорошая музейная экспозиция не говорит тебе, что дважды два — четыре, а предлагает тему для размышления.
— Расскажите, пожалуйста, подробнее об истории Мологи.
— Это древний город: на момент затопления ему было около 800 лет. Немецкий дипломат, Сигизмунд фон Герберштейн, побывавший в России, писал, что самая крупная ярмарка находилась именно в районе Мологи: он использовал привычное для себя немецкое слово Jahrmarkt («ежегодный торг»), и именно через его записки понятие закрепилось в русском языке — так появилось слово «ярмарка».
К моменту революции население уездного города составляло около 7000 человек. Советская власть собиралась развивать здесь семеноводство, даже возвели элеватор для семян лугопастбищных трав. Но из-за острой нехватки электроэнергии, необходимой для индустриализации, планы изменились. Решили строить Рыбинскую ГЭС — а для этого нужно было затопить Молого-Шекснинскую низменность, где люди проживали с древних времен: тут находили неолитические стоянки, много археологических памятников. На момент строительства ГЭС население затопляемых земель составляло 130 тысяч человек, если считать не только Мологу, но и несколько сотен деревень и сел разного размера. И всех надо было переселить.
— Как это происходило?
— Это удивительная история. Существует такое понятие, как «приплывший дом»: постройку разбирали, стаскивали бревна на берег реки и делали из него плот — то есть сплачивали. На плот складывали скарб и сплавлялись вниз по течению. Некоторые плыли до Рыбинска, другие — до Тутаева и Ярославля. Подобные дома до сих пор можно увидеть на улицах волжских городов.
— Где еще селились мологжане?
— Как ни странно, в Выборгском районе Ленинградской области. Великой Отечественной войне, как известно, предшествовала советско-финляндская «зимняя война», цель которой состояла в том, чтобы отодвинуть государственную границу от Ленинграда. В итоге по московскому мирному договору СССР отошел весь Карельский перешеек, который нужно было заселить. К мологжанам, жившим, например, вдали от реки и не имевшим возможности сплавить дом, приходили вербовщики: предлагали подъемные деньги. Переезжали и те, кто просто хотел начать жизнь с чистого листа.
— Я слышала, что в 1960-е зародилась традиция встреч земляков-мологжан. Она существует до сих пор?
— Конечно. У нас две важные даты. 14 апреля — старт затопления Молого-Шекснинской низменности. И вторые выходные августа — день памяти Мологи. В эти дни собираются потомки мологжан, на корабле плывут на место, где стоял город, иногда берут с собой священника, который служит службу.
— Уже не осталось свидетелей затопления?
— На последнюю встречу приходила 87-летняя бабушка. Бойкая, в здравом уме. Вспоминала, как они переезжали с семьей — она тогда была еще маленькой. Но, конечно, очевидцев тех событий становится все меньше.
— Читала, что уровень водохранилища периодически понижается — и тогда становятся виды старые постройки Мологи, всплывают разные артефакты — свидетельства прежней жизни. Как часто это происходит?
— На это влияет множество факторов — сезонность, осадки. Рыбинское море — а мы называем его не водохранилищем, поскольку оно слишком большое — нередко отдает артефакты. Например, глазурованные черепки: недалеко от Мологи, как выяснилось, был гончарный промысел. Так у нас возникла идея открыть керамическую мастерскую «Росписи затопленных земель». Мы провели большую подготовительную работу: изучили артефакты, хранившиеся в запасниках музеев и частных коллекциях, выяснили, какие были орнаменты, росписи. Стараемся их воспроизводить.
— Вы также основатель музея «Рыбинские рыбы». Расскажите об экспонатах.
— Это примерно сотни полторы разнообразных рыб. В основном в декоративно-прикладном искусстве народов мира: ближнее и дальнее зарубежье, воплощающее рыб в керамике, текстиле, дереве — и даже в гравюрах. Правда, пока пришлось законсервировать проект, ищем новое помещение. С прошлого года местные власти перестали поддерживать нас как некоммерческую организацию. По федеральному законодательству мы имеем право на бесплатное пользование муниципальным имуществом, где и размещались «Рыбинские рыбы», но местные власти решили, что не обязаны его предоставлять. Да и счета за коммуналку большие — для поставщиков электроэнергии — монополистов нет разницы, торгуешь ты мобильными телефонами или пытаешься сеять разумное, доброе, вечное. Тариф для юридических лиц один.
— Правда, что Рыбинск считался столицей бурлаков?
— Как следует из названия города, изначально это была Рыбная слобода — поселение, где занимались рыбным промыслом. Существовала даже специальная ловецкая грамота — налоговый документ, описывающий, сколько осетров, стерлядей и белорыбиц поставлять с каждого двора. Причем мы были не просто рыбацкой деревушкой: рыбка шла в Москву на царский стол. Но потом ситуация изменилась. Рыбному промыслу пришли на смену бурлаки. Как мы помним, император Пётр I основал Северную столицу — Санкт-Петербург. Да вот незадача: с климатом не повезло. А чем на постоянной основе кормить огромную армию строителей города, а потом — его жителей? Рыбы столько не наловишь — а ведь еще необходим стратегический запас. В этом смысле идеально зерно: в отличие от рыбы, оно хранится долго, годами. Правда, растет значительно южнее и его нужно подвозить в Петербург. Вот и пришлось тащить против течения тяжелые баржи, груженные зерном: двигатель внутреннего сгорания, как и его предшественник — паровой двигатель, еще не изобрели.
В итоге на первый план вышли бурлаки, а промышленный лов рыбы уже во времена Екатерины II пошел на спад. Рыбу по-прежнему ловили, но промысел перестал быть основным занятием местных жителей. Рыбинск превратился в крупный перевалочный хаб, и водное пространство вокруг него было заполнено огромным количеством судов. Об этом, кстати, наш проект «Рыбинская акватория», иллюстрирующий слова Константина Ушинского, основоположника российской педагогики: «Я вышел на палубу и остановился в изумлении: пароход, чуть пошевеливая колесами, пробирался посреди бесчисленного множества плотов и барок, составлявших почти одну сплошную массу во всю ширину реки. Мы были в Рыбинске». Несколько лет команда воспроизводила старинные суда, с таким трудом тащимые бурлаками. Лямку бурлака можно примерить, ощутить, насколько тяжелым был труд.
— Яркая достопримечательность города — вывески, сделанные под старину. Как возникла идея?
— У тогдашнего мэра Рыбинска хватило политической воли законодательно оформить идею двух людей — Мити Кузнецова и Анатолия Чуля. Они предложили, чтобы любая «наружка» — не только вывески, но и кронштейны, таблички, указатели — соответствовала времени постройки здания. То есть если перед нами особняк XIX века, вывески должны выглядеть так, словно они были сделаны в ту эпоху. Что это означает на практике? Никакого акрила и пластика, только натуральные материалы, имевшие хождение в ту эпоху: железо, дерево, фанера. Художественные, дизайнерские приемы тоже должны отсылать к определенному времени. Понятно, что современных брендов тогда еще не существовало — но в этом и вся прелесть: можно сыграть в историческую игру — представить, как бренд выглядел бы в ту эпоху.
Я вхожу в художественный совет Рыбинска. Раз в две недели мы — краеведы, историки, художники, архитекторы — собираемся и рассматриваем эскизы вывесок. Нельзя просто так повесить вывеску в старинном стиле: далеко не у всех хватает понимания, насмотренности, поэтому наша задача как экспертного органа — сделать так, чтобы на фасадах не появилась «развесистая клюква». При этом наши решения носят не запрещающий, а рекомендательный характер. Нам важно не зарубить идею, но объяснить, как лучше ее доработать. Недавно дизайнер рекламного агентства со слезами на глазах доказывала, что шрифт, который они выбрали, — действительно старинный. Хотя на самом деле это стилизация, сделанная в 1960-е годы, когда многие увлеклись темой сохранения культурного наследия и художники начали придумывать шрифты под старину.
Еще один камень преткновения — дореформенная орфография. Некоторые яростно сопротивляются тому, чтобы в названиях брендов появились «еры» и «яти». Другие, наоборот, ставят их как попало. А ведь есть слова, которые по правилам дореформенной орфографии пишутся так же, как сейчас.
Самый известный случай связан, наверное, с «Магнитом». У него, как и у всякого уважающего себя бренда, был брендбук — со всеми возможными вариантами вывесок. Поначалу они не хотели ничего менять. Согласились лишь через год, когда поняли, что по цене новой вывески, незначительной для «Магнита», получат прекрасную имиджевую рекламу. Сначала об их вывеске написали местные СМИ, потом тему подхватили федералы — и за это бренд не заплатил ни копейки! А ведь реклама в федеральных изданиях стоит миллионы. Увидев такой успех, подтянулись и другие бренды — тот же «Вкусвилл». Их уже уговаривать не пришлось.
Так сложился феномен рыбинских вывесок. Знаю, что Митя Кузнецов делал вывески в другие города, например, в Тулу, но все-таки это чисто рыбинский случай. В других городах подобные правила не внесены в местный дизайн-код, то есть не являются обязательными к исполнению. Ну и конечно, даже если где-то еще появятся такие выставки, вау-эффекта уже не будет: пальма первенства принадлежит Рыбинску.
Из первых уст о Рыбинске, вошедшем год назад в Золотое кольцо России, узнала Ксения Воротынцева
Фото из личного архива Алексея Алексашина
Также читайте на портале «Культуромания»:
Интервью с директором музея арт-резиденции для художников «Марьин Дом» Анной Злотко о том, как маленькая деревня Чакола в Архангельской области стала точкой притяжения для художников
Интервью с руководителем Кенозерского национального парка Александрой Яковлевой о сохранении подлинной жизни в деревнях
Интервью с директором Музея Норильска Натальей Федяниной о роли музеев в Арктике
Интервью с директором Тотемского музейного объединения Алексеем Новосёловым о том, как сделать современным и нескучным музей в небольшом городе