Disco
Released by Jupiter •
1 January 1979 • 11 Tracks • 47m 15s
Dschinghis Khan: евродиско как исторический балаган, который попал точно в нерв эпохи
Дебютный альбом Dschinghis Khan — это почти идеальный пример того, как в конце семидесятых европейская поп-индустрия умела превращать историю, географию и этнические клише в большой танцевальный аттракцион. Если Boney M. под руководством Frank Farian строили карибско-европейскую диско-империю из библейских сюжетов, криминальных легенд, псевдорусской экзотики и регги-припевов, то Ralph Siegel пошёл ещё прямее: взял Eurovision, немецкий язык, костюмы, хор, театральную хореографию — и создал группу, которая с первого появления выглядела не столько музыкальным коллективом, сколько передвижным историческим цирком.
И в этом нет упрёка. Dschinghis Khan 1979 года работает именно потому, что не притворяется тонким альбомом. Это пластинка крупного жеста, броского припева, яркой маски и почти детской веры в то, что три минуты громкого евродиско могут заменить исторический роман, туристический буклет и костюмированное шоу одновременно. Здесь всё преувеличено: Восток, Россия, Азия, пустыня, самураи, драконы, степи, грохот барабанов, мужские выкрики, женские хоры, оркестровые вспышки. Альбом не рассказывает историю — он устраивает парад декораций.
Открывающая Moskau («Москва») — главный бриллиант пластинки и, возможно, самая долговечная песня Dschinghis Khan после заглавного хита. Она построена на простейшем, но убийственно эффективном принципе: маршевый танцевальный пульс, хоровой припев, имитация русской удали, образ города как бесконечного праздника. Серьёзно воспринимать эту Moskau («Москва») невозможно — это Москва не реальная, а воображаемая, созданная немецкой поп-фантазией из водки, пляски, холода, огней и фольклорных картинок. Но как поп-миф песня безупречна. Она не описывает город, она продаёт его как карнавал.
Komm doch heim («Ну же, возвращайся домой») звучит мягче и показывает, что Dschinghis Khan могли быть не только историческим аттракционом. Здесь больше обычной поп-мелодики, больше сентиментальности, меньше костюмированного шума. Но именно на таких вещах становится заметно, что сила группы — не в лирической глубине. Когда Dschinghis Khan снимают шлемы, плащи и сценические доспехи, они остаются крепким, профессиональным, но не уникальным европейским поп-проектом. Им нужна маска — и чем крупнее маска, тем лучше работает музыка.
Samurai («Самурай») возвращает альбом на территорию историко-экзотического театра. Это типичный номер Dschinghis Khan: тема выбрана не ради культурной точности, а ради мгновенно узнаваемого образа. Самурай здесь не человек и не историческая фигура, а вывеска, костюм, силуэт. Песня держится на ритме, хоре и ощущении приключения. Сегодня такая эстетика может казаться наивной и стереотипной, но в контексте 1979 года она была частью общего европейского поп-языка: «далёкие страны» превращались в танцевальные открытки.
Rocking Son of Dschinghis Khan («Рок-н-ролльный сын Чингисхана») — одна из самых забавных и характерных вещей альбома. Здесь исторический миф окончательно превращается в комикс: сын завоевателя оказывается героем поп-рокового балагана, где всё решает не драматургия, а энергия припева. Это не песня, которую можно защищать как тонкую работу; зато как кусок театрального евродиско она работает отлично. Dschinghis Khan вообще сильны там, где не боятся выглядеть смешными. Их величие — в беззастенчивости.
Pass auf, der Drache kommt («Берегись, идёт дракон») продолжает линию сказочного приключения. В ней есть почти детская угроза, ярмарочная тревога, ощущение мультфильма с диско-битом. Песня не дотягивает до уровня главных хитов, но хорошо поддерживает атмосферу альбома: мир Dschinghis Khan — это не география, а набор сцен. Вот Москва, вот самурай, вот дракон, вот пустыня, вот степь. Логика здесь не историческая, а карнавальная.
Заглавная Dschinghis Khan («Чингисхан») — центральный номер и главный смысл существования проекта. В ней всё работает на мгновенный эффект: знаменитое Dsching, Dsching, Dschinghis Khan, ускоренный танцевальный пульс, мужская бравада, хоровой напор, театральные паузы, ощущение массового ритуала. Это одна из тех песен, которые нельзя разобрать на «хороший вкус» и «плохой вкус», потому что она существует за пределами этой шкалы. Она наглая, примитивная, стереотипная, невероятно цепкая — и именно поэтому бессмертная.
Важно, что Dschinghis Khan («Чингисхан») не просто песня, а сценический номер. Без костюмов, хореографии и вокально-театрального распределения ролей она теряет часть силы. Louis Hendrik Potgieter с его танцевальной пластикой был для проекта почти так же важен, как сами голоса: он превращал песню в зрелище. Dschinghis Khan были группой, которую нужно было не только слушать, но и смотреть. В этом они абсолютно дети Eurovision — конкурса, где песня часто побеждает или проигрывает не только мелодией, но и картинкой.
Israel, Israel («Израиль, Израиль») — более серьёзная попытка расширить палитру альбома. Здесь меньше карнавального юмора, больше торжественности и почти гимнического жеста. Песня звучит внушительно, но немного тяжеловесно: Dschinghis Khan лучше удаётся спектакль, чем пафос. Тем не менее этот трек важен, потому что показывает амбицию Ralph Siegel — сделать не просто набор танцевальных номеров, а географически и тематически широкий альбом-путешествие.
China Boy («Китайский мальчик») сегодня воспринимается, пожалуй, наиболее проблемно. Его экзотика слишком условна, слишком открытно витринна. Но если смотреть на альбом как на документ 1979 года, становится понятно: Dschinghis Khan работают с тем же набором поп-штампов, который тогда был повсюду в европейском шоу-бизнесе. Это не оправдание стереотипов, но объяснение механики. Группа берёт не культуру, а картинку культуры — и превращает её в припев.
Sahara («Сахара») — один из наиболее атмосферных номеров пластинки. Здесь пустынная тема даёт музыке немного больше пространства: меньше безумной хоровой атаки, больше ощущения движения, жары, дальнего горизонта. Это всё ещё открытка, но открытка удачная. Sahara («Сахара») показывает, что Dschinghis Khan могли работать не только на уровне кричащего припева, но и через настроение.
Puszta («Пуста») добавляет венгерско-степной колорит и хорошо вписывается в общую карту альбома. Это очередная сценическая миниатюра: ритм, фольклорный намёк, танцевальная подача, европейская студийная гладкость. В подобных вещах слышно, насколько альбом обязан не только диско, но и старой традиции немецкого Schlager: ясная мелодия, понятная эмоция, театральный припев, никакой двусмысленности.
Der Verräter («Предатель») закрывает оригинальный трек-лист более драматичным тоном. Это не самый известный номер альбома, но он полезен для баланса: после ярмарочной пестроты он даёт ощущение сюжетного конфликта. Впрочем, даже здесь Dschinghis Khan остаются верны себе — драма подана крупно, почти плакатно. Они не умеют и не хотят быть камерными. Их сцена всегда слишком ярко освещена.
Главная сила альбома — его концептуальная нахальность. Dschinghis Khan не пытаются быть «настоящей группой» в роковом смысле. Это продюсерский проект, созданный с точным пониманием рынка, телевидения и Eurovision. Ralph Siegel и Bernd Meinunger строят песни как мгновенно узнаваемые номера: тема, образ, припев, костюм, хоровой удар. Если у Boney M. за внешней искусственностью часто пряталась более сильная мелодическая алхимия Frank Farian, то у Dschinghis Khan всё прямее, проще и грубее. Но именно эта прямота делает дебют таким заразительным.
Слабость альбома тоже очевидна: за пределами главных хитов материал не всегда выдерживает отдельное прослушивание. Moskau («Москва») и Dschinghis Khan («Чингисхан») — настоящие поп-монументы, Samurai («Самурай»), Rocking Son of Dschinghis Khan («Рок-н-ролльный сын Чингисхана») и Sahara («Сахара») — крепкие жанровые номера, но часть песен работает больше как дополнение к костюмированному шоу. Без визуального ряда и сценического азарта альбом местами становится однообразным: снова марш, снова хор, снова далёкая страна, снова крупная театральная поза.
И всё же именно в этой повторяемости есть шарм. Dschinghis Khan — музыка, которая не просит анализа, но отлично выдерживает его, потому что показывает целую систему европейской поп-культуры конца семидесятых. Здесь евродиско встречается с Schlager, Eurovision — с кабаре, исторический миф — с туристической фантазией, а продюсерская фабрика — с настоящим инстинктом массового развлечения. Это не глубокая пластинка, но очень выразительная.
По сравнению с Boney M., дебют Dschinghis Khan звучит менее тонко и менее музыкально разнообразно. У Boney M. были регги-повороты, соуловые оттенки, баллады, библейская торжественность, криминальные мини-драмы. У Dschinghis Khan всё больше похоже на непрерывное шоу с флагами, саблями и хоровыми выкриками. Но у них есть то, что невозможно подделать: абсолютная вера в собственный балаган. Они идут до конца — и поэтому побеждают.
Сегодня Dschinghis Khan 1979 года слушается одновременно устаревшим и удивительно живым. Устаревшим — потому что его экзотика часто груба, его драматургия проста, его исторические образы карикатурны. Живым — потому что припевы всё ещё работают, ритм всё ещё двигает, а энергия группы остаётся заразительной. Это альбом не для тонкого вечернего прослушивания, а для большой сцены, вечеринки, ретро-дискотеки, телевизионного архива и улыбки, которую невозможно полностью подавить.
Dschinghis Khan — не великая художественная пластинка, но великий поп-артефакт. Она фиксирует момент, когда евродиско могло быть одновременно нелепым, блестящим, коммерческим, театральным и совершенно неотразимым. В нём есть спорная наивность, но есть и сила эпохи: вера в то, что поп-песня должна быть не исповедью, а зрелищем.
Оценка: 8/10.
Как альбом — неровно, громко, местами слишком карикатурно. Как дебютный манифест — почти идеально. Dschinghis Khan сразу нашли свой язык: исторический маскарад, хоровое евродиско, немецкая дисциплина, Eurovision-театральность и припевы, которые не спрашивают разрешения, а просто входят в голову. Если Boney M. были империей продюсерского диско, то Dschinghis Khan стали его ярмарочной конницей — менее изящной, зато шумной, смешной и незабываемой.