Звонок раздался в самый неподходящий момент. Я пытался оттереть с плиты пригоревшую кашу, которую Лерка, наша пятнадцатилетняя звезда тиктока, сварила себе на завтрак. Телефон лежал на подоконнике, и я, вытирая мокрые руки о штаны, с раздражением глянул на экран. Номер незнакомый.
— Зайцев, — буркнул я в трубку, ожидая услышать очередное «предложение по кредиту» или «службу безопасности банка».
— Виктор? — голос на том конце был бархатным, уверенным и до отвращения бодрым. — Виктор Зайцев? Это продюсерский центр «Медиакратия». Слушайте, у меня к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.
Я замер. «Медиакратия»? Это же те самые ребята, которые делают шоу про выживание в тайге. Я напрягся.
— Мы не занимаемся ничем таким, — сразу отрезал я. — У меня семья, жена, дочь. Нам это неинтересно.
— Мы предлагаем вам честный контракт. Мы хотим снять сериал о жизни обычной российской семьи. Без сценария, без постановок. Просто вы живете своей жизнью, а мы за это платим. Очень хорошо платим.
Я хмыкнул. Деньги нам бы не помешали. Кредит за машину душил, Лерка требовала новый айфон, а у Ленки вечно «нечего надеть». Я прикрыл трубку ладонью и крикнул в сторону коридора:
— Лен! Тут звонят из «Медиакратии», хотят снять про нас реалити! Говорят, платят бешеные бабки!
Жена материализовалась в дверном проеме кухни мгновенно. В ее глазах уже плясали цифры с множеством нулей.
— Сколько? — деловито спросила она, отодвигая меня от телефона.
Я передал ей трубку.
Две недели спустя наш дом перестал быть нашей крепостью. Он превратился в съемочную площадку. Монтажники из «Медиакратии» пришли в восемь утра и за четыре часа превратили нашу трешку в филиал телестудии. Они не просто повесили камеры. Они их спрятали. В глазок входной двери, в основание люстры на кухне, за плинтусами и даже внутри старого плюшевого медведя, который сидел на полке в комнате Лерки.
— Это чтобы картинка была честной, — объяснял нам куратор проекта, парень по имени Глеб с идеально уложенными волосами и взглядом профессионального манипулятора. — Никаких камер на штативах. Вы должны забыть о них. Вы должны жить.
— А звук? — спросила Ленка, нервно поправляя халат. Она уже мысленно купила себе то самое платье из ЦУМа.
— Звук мы пишем через направленные микрофоны и с камер, — Глеб улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Но! Если вам нужно сказать что-то важное для сюжета... для вас же лучше проговорить это вслух.
Контракт был подписан. Сумма в нем стояла такая, что у меня на секунду перехватило дыхание. Мы решили: один сезон. Три месяца ада ради финансовой свободы на пару лет вперед.
Премьера состоялась во вторник вечером. Я сидел на диване с ноутбуком на коленях, Ленка прижалась ко мне справа, а Лерка валялась на полу со своим новым айфоном. На экране ноутбука шла трансляция с нашего канала «Медиакратии». Название шоу заставило меня поморщиться еще до начала: «Люди-уроды».
— Господи, ну и заголовок, — прошептала Ленка.
— Зато кликабельно, — философски заметила Лерка, не отрываясь от телефона.
На экране появилась заставка: мрачная музыка и нарезка из самых неприглядных моментов нашей жизни за первую неделю съемок. Вот я чищу зубы и пялюсь в зеркало с кислой миной. Вот Ленка орет на Лерку за то, что та не помыла посуду. Вот я случайно роняю на пол сковородку с котлетами и матерюсь так, что микрофоны явно уловили всё до последней буквы.
А потом пошел основной эфир.
«Смотрите первый эпизод реалити-сериала "Люди-уроды"! Встречайте семью Зайцевых!» — загремел голос диктора.
Я смотрел на себя со стороны и чувствовал себя голым. Не просто без одежды — голым до костей. Вот кадр из ванной: я стою под душем, смывая пену с глаз. Снято через вентиляционную решетку сверху. Качество было отличным.
— Вить... это... это нормально? — голос Ленки дрогнул.
— По контракту они имеют право снимать везде, кроме туалета, — глухо ответил я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
Следующий кадр был еще хуже. Семейный ужин. Мы обсуждали оценки Лерки.
— Ты совсем обалдела?! — кричала Ленка так, что у меня зазвенело в ушах даже через запись. — Тройка по геометрии?! Ты же обещала подтянуться!
— Да плевать мне на геометрию! — визжала Лерка в ответ. — Я блогер! Мне это не нужно!
На экране телевизора эта сцена выглядела не как бытовой конфликт. Это выглядело как крах семейных ценностей. Как битва титанов в дешевой панельной многоэтажке. Музыка на фоне становилась всё тревожнее.
Первые деньги упали на карту через неделю после премьеры. Мы отметили это шампанским в субботу вечером. Шампанское быстро кончилось, мы перешли на водку. Мы были героями дня. Рейтинги били рекорды.
— Слушайте, а ведь это весело! — Лерка была уже изрядно навеселе и снимала нас на свой телефон для сторис поверх трансляции «Медиакратии». — Мы звезды!
Ленка хохотала:
— Витя! Витя, скажи что-нибудь умное в камеру! Стань мемом!
Я пьяно улыбался в объектив плюшевого медведя:
— Дорогие зрители... если вы нас видите... знайте... мы тут все... того... уроды!
Мы смеялись до слез. Нам казалось, что мы играем по своим правилам. Что мы просто взяли деньги у богатых за то, что они смотрят на нашу обычную жизнь. Но мы ошибались.
Переломный момент наступил через месяц. В школе у Лерки.
Она вернулась домой раньше обычного. Не зашла — влетела в квартиру, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в серванте. Лицо у нее было красным и мокрым от слез.
— Что случилось?! — Ленка бросилась к ней из кухни.
Лерка оттолкнула ее руки и упала лицом в диван.
— Меня... меня... затравили! — прорыдала она сквозь подушку.
Мы с женой переглянулись. На кухне тихо жужжала камера под потолком.
— Кто? За что? Говори толком! — потребовал я.
Лерка села, размазывая тушь по щекам.
— Весь класс! Все смотрели этот ваш сериал! Они знают всё! Они видели вчера... как вы... как вы орали на меня из-за геометрии! И теперь они называют меня «троечница из шоу уродов»! А Катька Иванова... она сказала... она сказала: «Твоя мама там орет как базарная бабка»!
У меня внутри всё оборвалось. Ленка побелела как полотно и осела на стул.
— Господи... Лерочка... детка... — залепетала она беспомощно.
А я почувствовал ярость. Холодную, черную ярость не на детей из класса, а на тех людей с камерами. На Глеба с его лощеной улыбкой. На этот контракт мелким шрифтом внизу страницы.
На следующий день я позвонил Глебу. Он был сама любезность:
— Виктор! Рад вас слышать! Как рейтинги? Растут?
— Рейтинги растут? Да плевать мне на рейтинги! — заорал я в трубку прямо посреди кухни. Камера над плитой бесстрастно фиксировала мой гнев. — Вы угробили мою дочь! Ее травят в школе!
В трубке повисла пауза. Потом Глеб вздохнул так тяжело, будто я отвлек его от очень важных дел по спасению мира.
— Виктор, послушайте... Это неизбежные издержки популярности. Ваша дочь сейчас переживает пик интереса к своей персоне. Это временно. Через неделю появится новый скандал, все переключатся.
— Через неделю?! А что нам делать эту неделю?! Ей жить там надо!
— Слушайте, мы можем поднять эту тему в эфире, — предложил Глеб деловито. — Покажем Леру жертвой кибербуллинга. Это вызовет волну сочувствия. Это даже плюс к рейтингам...
Я бросил трубку. Он предлагал монетизировать страдания моего ребенка для повышения просмотров. В этот момент я понял: мы не просто продали свою жизнь. Мы продали душу этой конторе.
С Ленкой мы впервые за десять лет брака начали спать спиной друг к другу на разных краях кровати. Трансляция шла круглосуточно. Камера в спальне фиксировала каждый наш вздох, каждое неловкое молчание после ссоры из-за Леркиной школы.
Однажды ночью я проснулся от тихого плача жены.
— Лен? Ты чего?
Она лежала ко мне спиной и плечи ее дрожали.
— Я видела комментарии под вчерашним выпуском... Там... там такое пишут...
Я похолодел.
— Что пишут?
Она повернулась ко мне лицом. В темноте ее глаза блестели от слез ярче обычного.
— Они пишут про меня... Что я ору как торговка... Что ты должен был найти себе кого-то помоложе и постройнее... А еще кто-то написал твой адрес...
У меня перехватило дыхание.
— Адрес?
Ленка кивнула и снова уткнулась лицом в подушку:
— И теперь они пишут: «Давайте скинемся им на путевку куда-нибудь» или «Может, приедем к ним в гости?». Мне страшно, Вить...
В этот момент я понял еще одну вещь: мы заперты здесь не только контрактом. Мы заперты страхом. Если мы сейчас все выключим — эти люди найдут нас по адресу из интернета и сделают с нами всё то же самое, что они делают в комментариях под каждым видео: разорвут нас на части ради развлечения.
Ситуация накалялась с каждым днем. Мой начальник вызвал меня «на ковер». Он смотрел трансляцию прямо во время рабочего дня вместе со всем офисом.
— Зайцев! — рявкнул он мне прямо с порога своего кабинета . — Это что за цирк ты устроил?! Тебя вся страна видит! Ты же инженер-конструктор! Какой пример ты подаешь?!
Я стоял перед ним красный как рак и молчал. Что я мог сказать? Что мы погнались за легкими деньгами? Что моя семья разваливается на глазах у миллионов зрителей?
А потом начались звонки Ленке от ее подруг по фитнес-клубу.
«Ленусик? Привет! Слушай, мы тут вчера смотрели... Ну ты даешь! Так орать на ребенка!»
«А помнишь ту историю с твоим бывшим? Кажется, это было во втором сезоне? Расскажи-ка нам поподробнее для зрителей».
Ленка перестала выходить из дома без темных очков и капюшона. Она перестала быть моей женой Леной Зайцевой из 45-й квартиры дома 12 по улице Строителей. Она стала «той истеричкой из шоу». Ее личность стерли и заменили маской для развлечения толпы.
Финальная точка была поставлена одним субботним утром во время завтрака. Мы сидели за столом втроем в гробовой тишине. Есть никто не хотел.
Лерка подняла голову от тарелки с нетронутой яичницей и посмотрела прямо перед собой — туда, где за фальшивой задней стенкой кухонного шкафа прятался объектив главной камеры гостиной.
Она сказала это тихо-тихо, но каждое слово прозвучало как выстрел:
— Я больше так не могу. Я ненавижу вас обоих за то, что вы это сделали со мной. И я ненавижу себя за то, что согласилась тогда промолчать ради айфона...
Она встала из-за стола так резко, что стул с грохотом упал на пол.
— Лера! Подожди! — крикнул я ей вслед вскакивая.
Но она уже бежала к входной двери. Хлопок двери эхом разнесся по пустой квартире.
Мы остались вдвоем с Ленкой посреди кухни-балагана под прицелом десятков невидимых глазков электроники.
Жена посмотрела на меня пустым взглядом человека, у которого больше ничего не осталось.
— Витя... Я хочу выйти в окно...
Мы сидели так долго-долго. Молча смотрели друг на друга через стол-баррикаду нашей разрушенной жизни. В этой тишине было слышно только тихое гудение аппаратуры «Медиакратии», спрятанной по углам нашего дома-клетки.
Я встал первым. Подошел к кухонному гарнитуру. Я открыл шкафчик. Достал оттуда молоток для отбивания мяса.
Ленка смотрела на меня огромными глазами.
Я размахнулся и со всей силы ударил молотком по объективу микроволновки.
Экран ноутбука на столе мигнул и погас . Камеры начали отключаться одна за другой.
Мы начали громить наш собственный дом методично и жестоко. Мы били камеры молотком, топтали их ногами. Мы уничтожали глаза Большого Брата везде: в спальне, в коридоре, в детской комнате.
Когда последняя камера затихла под ударом молотка о плинтус гостиной, наступила оглушительная тишина.
Мы стояли посреди комнаты среди обломков нашей славы и смотрели друг на друга сквозь облако пыли от разбитой штукатурки.
Мы прождали Лерку до глубокой ночи. Она вернулась около часа пополуночи, вошла в гостиную и остановилась на пороге. Увидев разгром вместо привычной картинки телестудии, она замерла.
Я включил свет настольной лампы.
Лера посмотрела сначала на разбитую камеру-микроволновку на полу кухни через дверной проем... потом перевела взгляд на нас с Ленкой... стоящих посреди этого хаоса плечом к плечу...
И тогда она сделала то единственное, что могла сделать дочь этих двух сумасшедших людей после всего пережитого: она улыбнулась сквозь слезы облегчения впервые за этот проклятый месяц...
Материал носит художественный характер. Все совпадения с реальными людьми, событиями и организациями случайны.