Музыка обладает удивительным свойством: она может остановить время. Достаточно нескольких знакомых нот, чтобы вновь ожили воспоминания, чувства и целые эпохи. Михаил Муромов знает об этом не понаслышке. Его песни продолжают звучать, соединяя прошлое и настоящее.
Мы встретились, чтобы поговорить о музыке, о творческом пути, о вдохновении. А также о других, более острых событиях, которые тоже формируют путь музыканта, — интригах, зависти, встречах с бандитами, вычеркивании из эфиров. О страшных мгновениях в жизни Муромова, когда он, по собственному определению, «просто поступил как мужик», отправившись в Санкт-Петербург за телом Игоря Талькова. И, конечно, о любви.
— Михаил, вы после выхода хита «Яблоки на снегу» стали одним из самых популярных артистов. Ваша звезда зажглась быстро?
— Она не зажглась сразу, надо было работать. Потому что до «Яблок» у меня выходили еще песни: «Флюгер», «Метелица». «Метелицу», кстати, не дали в «Огонек». Мы сняли номер, но в эфире его не показали. С тех пор, если вы обратили внимание, меня в «Огоньке» не было ни разу. И мои песни были в хит-парадах, и я стал пятикратным лауреатом «Песни года», а в «Огоньках» меня не было никогда.
— А почему номер не пустили в эфир?
— Не пустили, потому что у меня в то время еще не было оберегов, которые я сейчас ношу. Я повесил новогодний дождик. Завязал его в узелок и прикрепил на груди. А Лапину показалось, что это на крестик похоже. И с тех пор меня убрали.
— Стихи «Яблоки на снегу» написал Дементьев. Как так вышло?
— Дементьев появился раньше, со «Стюардессы». Он мне подарил книгу со своими стихами. А мы рядом жили… Эта книжечка у меня до сих пор сохранилась. Там были стихи 1971 года. А книжка ко мне попала в 1986 году. Я сразу сделал восемь песен. «Яблоки» год выдерживал. Меня с ними пригласили на «Песню года», когда туда артисты «пихаются» невозможно как. Я не пихался, меня просто пригласили. Это так удивительно было. После этого я на гастроли поехал, начался такой ажиотаж. Потом мы с Зубковым Андрюшей сделали «Ариадну». А потом и «Странная женщина» появилась. Уже некуда деваться. Так что я — пятикратный лауреат «Песни года», не бывавший в «Огоньке», не заслуженный, не народный.
— Разве у вас до сих пор нет официального звания? Почему так вышло?
— Смешно. Три или четыре раза я подавал документы, они так в Министерстве культуры и лежат. Ну и ладно, значит, не заслуженный. Значит, есть другие у нас, которые заслуженные.
— Не обидно, что у вас нет звания?
— Не то чтобы обидно… Несправедливо.
— А какие причины отказа? Что говорят?
— Ничего. Не так написано. Надо не одним листком, надо книжечкой. И так делали, и так делали. С моей музыкой семь кинофильмов вышло. Тоже были сложности. Подписывать меня композитором не хотели, потому что я не являлся членом Союза композиторов. Мне говорили: «Давайте как-нибудь напишем по-другому. Может быть, «музыкальное оформление?». С первым фильмом, где меня подписали как «композитор», такой был бой! Из седла пытались выбить свои же ребята-музыканты. Как-то одному даю партитуру расписать — для меня это сложно. Просто рутинное такое дело. Говорю ему: «Вот тебе кассета. Тут всё есть. С кассеты сгони на бумагу, на партитуру». А он уже на эту картину тоже положил глаз и с музыкальным редактором в Одессе договорился. И что он делает? Он меня вышибает из седла каким образом? За два дня до демонстрации партитур мне звонит и на автоответчик наговаривает: «Знаешь, Мишаня, извини, написать партитуру я не смогу. У меня много своей работы». И это за два дня! А мне нужно ехать сдавать!
— Что вы сделали?
— Я посадил двух расписчиков, два комплекта нот. Он был уверен, что я без нот приеду. А я приезжаю в Одессу уже с нотами.
— Вам с такими человеческими качествами часто приходилось сталкиваться?
— Часто. «Яблоки на снегу» восемь раз убирали с эфира! Володя Шмаков, секретарь парткома «Останкино», сделал клип на нее. Он видел, как работает песня. Эти самые «Яблоки» в Германии на фестивале звучали. На площади было 15 тысяч человек: все они танцевали под незнакомую песню. Он сделал клипок, и он должен был вот-вот пойти. Худсовет говорит: «Ну что это за песня? Нет, не годится!». И тут же Кононов Ванька мне рассказывает: «Выходят из худсовета и напевают все твои «Яблоки». Песня же навязчивая!
— Как же вам удалось протолкнуть ее?
— До тех пор, пока меня не пригласили на «Песню года», ни по телевидению, ни по радио этой песни не было. А зато теперь на телевидении просят только «Яблоки»!
— Сейчас ее Наташа Королева перепела. Слышали?
— Мы с ней договаривались, да. Она хорошо перепела, в одном месте не ту нотку спела, но это ничего страшного. У нее «нарядно» звучит.
— Когда вы оказались на пике славы, было непросто?
— Я всегда отказывался от большого количества концертов. Потому что я вживую работаю. Потом я не только пою, но и читаю зрителям стихи. Один раз в Саранске был День пожилого человека. Я вышел на сцену, а передо мной — серебряное поле, пожилые люди. А звукорежиссер у меня на балконе. Он как дал дискотечный форсаж! Я смотрю, что люди пригибаются. Я ему говорю: «Стоп, стоп». А он меня не видит, не может остановить. Я сам остановился. Тогда он сбавил музыку. А я стал читать стихи. Читал Гумилева, Мережковского, Пушкина малоизвестного, Маяковского… А потом спрашиваю: «Ну а теперь концерт?» А мне в ответ люди говорят: «Не надо, читайте стихи». Я неплохо читаю, мне удается.
— Пришедшая популярность вам принесла что-то? Деньги, например?
— Если серьезно говорить, то деньги мизерные. У меня была ставка такая интересная: «Артист оркестра». Причем в театре, в котором оркестра не было вообще. Потом, когда мне предложили поехать на гастроли, мне сделали ставку камерного вокалиста. Это хорошая ставка: платили 11 рублей 50 копеек. Со стадиона выходило вдвое больше. Но все равно немного. Вы представляете, 20 тысяч человек на стадионе, а я один работаю и получаю 25 рублей. Смешно! Но, правда, директора начинали приплачивать. В первый свой тур я сделал за месяц 50 концертов живых. Причем я параллельно ездил в Москву на своей машине. У меня было так: пять концертов в Обнинске — домой, в Калуге пять концертов — домой, в Туле столько же — домой.
— Восстанавливаться?
Дома музыку для театра и кино писал. Я примерно для двадцати спектаклей сделал музыку: такие фундаментальные все спектакли. Сам пять ролей сыграл в кино. У меня есть интересные общественные награды, например, «Мировое общественное признание». Такой орден тяжелый, но он негосударственный.
— Когда Советский Союз распался и начался шоу-бизнес, вам стало сложнее?
— У меня ничего серьезно не поменялось. Как работал, так и работаю.
— В 90-х бандиты вас не крышевали?
— О, у меня интересный случай был. Я выступал в городе Боровичи. Через этот город идут машины заграничные, там основной бизнес. Мы сидим, ужинаем с ребятами, подходит ко мне такой бугай. И два «шнурка» с ним рядом. Видно, что «вольники». Подходят: «Можно тебя?» Я выхожу из-за стола в коридор. Администраторы местные мне говорят: «Ой, это такой важный сявка, давайте мы с ним пообщаемся». Отказался: «Давайте я с ним поговорю сам». Я подошел к нему в тренировочном костюме, смотрю, а у него два шпалера. Говорю ему: «Ты пришел, два «шнурка» с тобой. Ты громадный, 190 рост у тебя?». Он отвечает: «Нет, 188». Я говорю: «Ну вот, видишь, а смотрится как 190. И я в тренировочном костюмчике, артистишка»! Он говорит: «Надо денег братве прислать!». Я говорю: «За что? Ты приди на концерт, посмотри, как я кровью своей зарабатываю деньги». Приди, я говорю, а потом проводишь меня еще, когда я буду уезжать.
— Пришел в итоге?
— Пришел, еще и с цветочками пришел провожать. Были такие случаи. Но всегда можно поговорить. Я все-таки четыре года в ночных кабаках отработал и всякое видел. Я дуло видел, и ножик видел. Я легко на это смотрю. Всегда можно поговорить: человек тем и отличается, что речь воспринимает хорошо.
— Вы же и тело Талькова после трагедии забирали, да?
— Талькова — да, но я на эту тему не очень люблю говорить. Меня все время спрашивают про три темы: внебрачные дети, Тальков и алкоголь.
— Как так случилось, что вы поехали за Тальковым?
— Мне позвонил Державин, нужно было помочь. Он сказал: «Мишань, без тебя я не справлюсь». И мы с ним поехали в Питер в ночь, на машинах. Самолеты в тот день не летали: не было видимости никакой. Туда приехали, еле-еле нашли. Первый врач, которого мы нашли, сказал, что его привезли уже неживого. Администратор рассказала, как все происходило. Это ужасно все было, потому что откуда-то появился врач, который сделал несовместимые с жизнью вещи. Он стал делать ему искусственное дыхание. И тем самым закачал Талькову в брюшину кровь, которая из сердца выходила… Мы его нашли в военном госпитале. Ребята нас попросили, чтобы мы купили гробик там. «Потому что, — говорят, — вы его привезете в 11 часов вечера. В цинкаче же вы его не понесете?» А Талькова нам выдали в цинкаче. Мы сами договорились, чтобы кровельщики сделали гробик. Очень все сложно происходило: был День Конституции, никого нигде не было. А потом же надо для этих гробиков сделать еще саркофаг из деревяшек. Все это загрузить в самолет, привезти. А в «Шереметьево» уже встречают бешеные какие-то люди: кто-то стихи читает, кто-то с топором лезет вскрывать гроб. В общем, я выполнил свою солдатскую миссию, помог Андрюхе.
Я помню, как узнал о трагедии с Игорем. Мы в это время в футбол играли в «Старко». День рождения Озерова был. И мы играли в хоккейной лузе в футбол. Подошла Дина: «Миша, это что-то». Спрашиваю: «Что, Дина?» «Миша, это что-то! Убили Игоря». Я говорю: «Дина, сначала скажи: Стреляли? Попали? Ранили? Убили? Это разные вещи». «Нет, убили», — отвечает она. Я человек отчасти военный. И я просто знаю, что такое убить. Это надо, чтобы все четыре позиции сошлись. Но тем не менее произошло то, что произошло.
— Как у вас хватило мужества на все это?
— А я разве не похож на мужчину, что ли? Мужество — оно и есть мужество. Это солдатская штука. Я просто считаю, что армию и первую жену человек вспоминает всю жизнь. Армия дает очень многое: дисциплину, собранность, умение подчиняться, умение расценивать ситуацию.
— Сейчас, насколько я знаю, вы выступаете перед нашими военными?
— Я по госпиталям ездил много, хотел и на СВО, поближе к военным. Но меня туда не пускают. У них свой контингент. Я и в Афганистан просился. Говорю: «Заберите меня в Афганистан, я с автоматом прыгну с вертолета. Пожалуйста». И какая-то рука — нет. Я привык к отказам. Вообще за 150, а то и, может, больше вырезаний из эфира телевидения у меня такая закалка выковалась! Я не пускаю за пуговицы никакие проблемы. Просто ложусь спать. Потом решится.
— А кто стоял за всеми этими вырезаниями? Кто-то один?
— Я думаю, что нет, не один. Были люди, мои друзья, которые «заряжали» под меня, чтобы они вышли в «Утренней почте», а меня не было там. Я потом как-то на банкете одному такому человеку сказал: «Ну что ж ты так? Мы же друзья!» Он вскочил, психанул, ушел с банкета. Потому что я тут точно знал, как было.
— А некоторые считают, что вам Пугачева кислород перекрывала!
— Пугачева никогда ничего не перекрывала мне. Она даже, наоборот, когда один артист вякнул что-то за столом на ее посиделках в мой адрес, ему сказала: «Ты сначала «Странную женщину» напиши. А потом будешь вякать». Вот так. Это я знаю точно, мне передавали. Пугачева ни при чем, просто у нее были люди, которые ей угождали и для этого делали всякие козни.
Помню, приехал в Таллин, сняв концерты в Ленинграде, на съемки программы. Худсовет пропустил песню «Теплые ливни». И за 5 часов до выхода в эфир подбежали к режиссеру и сказали: «Ты знаешь, Кренкель (главный редактор музыкальных программ. — Авт.) против. И меня отрезали. А я 150 километров в дождь в этот Таллин из Питера мчался, чтобы песенку запустить с экрана. Но — нет.
— Как вы не сломались!
— Перестал пускать за пуговицы проблемы, я же сказал. Помню, как-то вышел Урмас Отт и говорит: «Сейчас выйдет один бульдозер, будет про «Флюгер» петь». То есть я — бульдозер. Один заместитель главного редактора на ТВ мне сказал: «Ты же пошел в одной упряжке с нами. Ты должен делать то, что мы говорим». Я ему ответил: «Вороной в упряжке не ходит. А вороной с седоком с обрыва вниз головой может сигануть». Он быстро все понял. Кстати, когда я приехал в Москву, Кренкель на работе уже не было. Перевели ее.
— В 90-е годы, когда шоу-бизнес стал коммерческим, за многое нужно было платить. Вы не платили?
— Платить-то можно, потому что понимаешь, что людям надо жить. Но дело в том, что пихаться мне стало как-то зазорно. Расталкивать локтями, что-то доказывать кому-то — зачем? Бывало, что редакторы просили что-то новенькое. А тебе-то нужно, чтобы «долбило» старенькое, чтобы его запомнили. А у них спрашивал: «Вы с моим стареньким хорошо знакомы?» В свое время Антонов примерно так же сказал: «Зачем писать новое? У меня достаточно хорошее старое!»
— Кого сам Михаил Муромов слушает сейчас? Бузову?
— Бузова — не самое плохое. Бузова — хороший сценический типаж, скажем так. И она как-то культурно выглядит. Ну, немножко заголяется, но женщине это свойственно. Я слушаю Митяева иногда. Честно говоря, так особенно-то я и не слушаю ничего. Я стал любить классику на хороших колонках. У меня есть Чайковский, Шопен… Я просто люблю хороший звук. А песенки уж больно мало слушаю. Я рядом живу с братьями Радченко. Мы как-то сидели, разговаривали, они говорят: «Есть песни, есть звуки, а музыки нет».
— Про «подножки» со стороны коллег мы поняли. А друзья у вас есть среди артистов?
— С Глызиным общаюсь. С Сашей Серовым. А так особенно, чтобы общаться прямо взахлеб, завтракать и ужинать вместе, такого нет. На площадках встречаемся. Иногда новые появляются, как Эмиль Кадыров. Он — замечательный: и поет хорошо, и на гитарке играет.
— Я недавно видел, что вы с Аленой Апиной тепло за кулисами общались!
— Мы же ходили к ней домой с Азизой, когда все вместе в проекте участвовали, готовили плов у нее. Кстати, с Азизой я еще дружу. Я всегда ее поддерживал и знаю точно, что она не имеет отношения к той стрельбе, что стрельба производилась на звук, а не в Талькова именно. Просто попали в него.
— С Лерой Кудрявцевой дружите?
— Сейчас она что-то стала со мной больше дружить. Когда я прихожу на съемки и мы видимся в коридоре, она уж больно вежлива со мной. И все время вспоминает, как я выволочку дал судьям, которые были на «Суперстаре». Я им просто сказал, что думаю. В Лере есть шарм, скажем так. Потом она все-таки, я скажу, очень неплохой ведущий, корреспондент. Лера — умейка, она же и поет. Так скажем, милашка.
— Вы в Леру влюблены немножко?
— Нет.
— А в Азизу?
— Азизу одно время я просто любил. Скажем так, ее образ. Мне нравилось, как она ворвалась, такая яркая девчонка. Она удачно делает лицо. И прекрасно поет. Азиза поет так, как мало кто поет.
— Как вы выбирали любовь в жизни?
— Любовь — так: увидел, из ноздрей дым пошел, из ушей — огонь, засопел, головой повел — все, полюбил. Но я всегда говорил: «Я люблю тебя. Сейчас».
— Женщины понимали слово «сейчас» или нет?
— Я всегда им говорил, что не надо рассчитывать на большие пламенные чувства. Хотя были у меня такие. Например, я одну девочку любил, так за ней ездил. Мы отдыхали в Сочи, у нее закончился срок, и она уехала в Питер. В итоге я с ней созванивался. Сделал ей еще один срок в Сочи и поехал за ней на машине в Москву, куда она приехала из Питера. И мы на машине вернулись снова в Сочи. Примерно полгода любились. Она приезжала, мы встречались. А самая первая любовь у меня была лет, наверное, в 12. Она постарше была меня на годик и на этаж повыше жила в моем подъезде.
— Вы оставляли или вас оставляли?
— А я не люблю вот эти рассуждения, что, если ушла женщина, то бросила, если мужчина — то изменил. У меня бывало по-разному совершенно. Было все просто: отношения тают как-то постепенно, и расходимся. Я вам еще раз говорю: «Я — шалопай такой, у меня ничего никогда не было серьезно». С музыкой получилось серьезно только потому, что у меня с детства было это желание. Это раз. А, во-вторых, мне сказали, что у тебя ничего не получится: «Мишань, ну ты рванул сюда зря. Тут бетонная стена. Ты работаешь в кабаке. У тебя хорошие деньги. Оставайся там». У меня действительно хорошие деньги были. Я по 2000 рублей в неделю зарабатывал теми деньгами. Две недели — и машина. Мне говорили: «Тут Союз композиторов, тут уже известные. Под тебя будут «заряжать»! Куда ты рванулся? Ты же не музыкант!» Я ответил: «Я — музыкант, я по виолончели школу окончил. Я знаю, что такое соль бимоль, например. Если я рванулся, значит, я всего добьюсь». И вот я здесь, среди вас.
— Мама, с которой у вас были теплые отношения, не говорила, что нужно остепениться, создать крепкую семью?
— Мама вынесла на своих плечах все мои метаморфозы. Первая случилась, когда я ушел из аспирантуры в кабак. У меня уже восемьдесят процентов диссертации написано было. Я потом отдал ее одной девочке, она защитилась через год. Но неважно. Мне было интересно в кабаке, а мама хотела, чтобы я был в аспирантуре. Я ушел в кабак, там у меня сразу появились деньги. Ну, правда, перед этим пришлось наладить работу, потому что меня сначала официанты хотели кинуть. Они думали, что пришел какой-то там Вася. А «Вася» в прошлом — фарцовщик! Я их построил и сказал: «Сегодня я буду работать один на весь зал, а вы будете сидеть. А вечером покажу, сколько я заработал, договорились?» Зал у нас был один на 80 человек, а второй еще на 30 мест — банкетный… В общем, в итоге я, когда разложил деньги, они поняли, что обмануть меня не получится. И мы начали работать. Все покатилось. Четыре года в ночных кабаках отработал. Люди утром шли на электричку на работу, а мы — с работы домой.
— Вы там выступали?
— Нет, метрдотелем. Но иногда, конечно, бывало, что и выступал.
— Не можем не спросить и еще об одной вашей особенности. Вы как-то рассказывали, что излечили себе несколько серьезных недугов. Сейчас этим занимаетесь?
— Мне как-то сейчас нечего лечить. (Улыбается.) Хотя у меня магнит хороший появился. Я нашел наконец. У большинства из тех, которые продаются в магазинах, магнитуда слабенькая, а должен быть магнит, чтобы он килограмм удерживал. Я такой нашел.
— И что вы с ним делаете?
— Движения такие же, как массажные. Но надо знать хотя бы слегка акупунктуру: водить по больным местам. В основном по периферии, а не по самому больному месту. Я всегда привожу в пример машины. Если автомобиль помять, то ремонтируют не саму помятость, а пространство вокруг нее. Сначала растягивают, потом помятость сама выправляется.
— О чем сейчас мечтает Михаил Муромов?
— Купить надувную лодку и поплыть на другую сторону водохранилища. У меня дом на водохранилище. Хочу на ту сторону поплыть, потому что я знаю, что там хорошо ловится.
— А вы — рыбак?
— С детства. Еще был и охотником. Но бросил охоту из-за того, что у меня появилось чувство жалости. Оно было всегда, но я его как-то прижимал, придушивал. А тут увидел, как олениха, раненная слегка, плачет… Стрелять даже не стал, хотя у меня был заряд и она недалеко стояла. После этого на охоту ходить перестал. Но осталась рыбалка. Знаете, я стараюсь получать удовольствие от каждой прожитой минуты, ведь жизнь прекрасна!
Подпишитесь на Telegram "МК": еще больше эксклюзивов и видео!
Авторы: Татьяна Федоткина,Денис Сорокин