В тот промозглый, сырой вечер, когда туман, словно мокрое солдатское сукно, облепил окна петербургского особняка, в кабинете великого полководца пахло не изысканными парижскими духами, а пороховой гарью былых баталий, крепким табаком да старой кожей походных сапог. Александр Васильевич Суворов сидел за массивным дубовым столом, склонившись над картой Европы. Его сухое, изрезанное глубокими морщинами лицо, похожее на выветренный камень, хранило печать бесконечных переходов через Альпы и форсирования ледяных рек Рымника. В этом лице читалась сама история — суровая, непреклонная и вечно спешащая вперед.
И вот в эту цитадель воинского духа вторгся чуждый ей мир. На пороге возник столичный доктор — само воплощение чопорной столичной жизни: от его безупречного камзола веяло дорогой пудрой, а от холеных рук — бездельем. Он окинул взглядом скромную обстановку кабинета, задержав брезгливый взор на простом деревянном стуле, и с той снисходительной жалостью, которую светские лекари приберегают для своих титулованных пациентов, произнес:
— Вам бы, ваше сиятельство, здоровье подлечить. Поистрепались вы в походах-то. Надобно вам на курорт в Карлсбад съездить, на грязи.
Слово «курорт» прозвучало как пощечина в этой аскетичной келье солдата. Оно было липким, приторным и совершенно неуместным здесь, где каждый предмет дышал лишениями ради Отечества. Суворов медленно поднял голову. В его маленьких, но острых глазах вспыхнул холодный огонь, способный испепелить любую фальшь. Медленно выпрямившись во весь свой небольшой рост, он оперся костлявыми руками о край стола. Ответ его грянул подобно орудийному залпу, расколовшему гнетущую тишину.
— Милостивый государь, ну что вы говорите? Мне, старику, на курорты?
Он сделал паузу, и в ней повисла вся тяжесть презрения старого воина к праздной роскоши. Голос его зазвенел сталью, когда он продолжил свою отповедь, чеканя каждое слово так же четко, как отдавал приказы на поле боя:
— На курорты ездят богатые бездельники, хромые танцоры, интриганы и всякая сволочь — вот пусть они и купаются в этой грязи!
Полковник говорил не просто о людях. Он обрушивал гнев на саму суть этого модного увлечения — на ленивую, расслабленную жизнь, которая казалась ему предательством истинного служения. Для него грязь карлсбадских вод была лишь маскарадом, пустой декорацией для тех, кто никогда не знал настоящей усталости и нужды. Это было лицемерное омовение, призванное смыть не пот сражений, а следы пресыщенности и скуки.
Но затем тон его смягчился, наполняясь глубокой, выстраданной правдой. Он заговорил о том, что действительно составляло суть его бытия, его лекарство и его веру:
— А я истинно больной человек. Мне нужна молитва, изба в деревне, баня, каша и квас.
Здесь, в этих простых словах, заключался весь его мир. Молитва — это опора души перед лицом смерти. Изба в деревне — покой вдали от дворцовых козней. Жаркая русская баня, где пар выгоняет хворь из тела лучше любых заморских притираний. Простая солдатская каша, сытная и честная пища, дарующая силы. И ядреный квас — напиток русского человека, бодрящий кровь и возвращающий румянец на щеки. Вот она, его подлинная терапия, проверенная тысячей бессонных ночей и миллионами верст пройденных дорог. Никакие европейские воды не могли сравниться с этим простым, но могучим средством исцеления истерзанной плоти и уставшего сердца.