«Почему вздумалось гр. Толстому испестрить свой роман французскими фразами? Нельзя же требовать от каждого русского читателя, чтобы он знал непременно французский язык…» — писала «Петербургская Газета» еще в 1869 году, когда вышло первое отдельное издание «Войны и мира». Этот же вопрос, спустя почти 160 лет, нередко можно повстречать в комментариях на нашем канале, услышать от посетителей музея писателя. Особенно часто задают его школьники, которые впервые сталкиваются с книгой. В полушутку как-то раз одним учеником было сказано, что необходимость все время сверяться с подстрочным переводом вызывает головокружение, герои и реплики путаются, роман остается недочитанным — Болконский не попадает под небо Аустерлица, а Наташа так и не выходит замуж за Пьера. Разбираемся, хотелось ли графу Толстому «мучить» современных школьников.
Критика за излишний французский обрушилась на писателя еще до полноценного выхода романа — упрекали Толстого редакторы, литераторы и даже друзья. Большинство считало, что автор использует французский исключительно «для колорита», но ведь передать стиль эпохи можно было и не такими серьезными усилиями. Такой комментарий, например, встречаем в «Книжном Вестнике» 1886 года:«По какому-то необъяснимому капризу, половина его действующих лиц говорит по-французски, и вся их переписка ведется на том же языке, так что книга едва ли не на треть написана по-французски, и целые страницы... сплошь напечатаны французским текстом (правда, с подстрочным внизу переводом). Это оригинальное нововведение тоже действует на читателя как-то странно, и решительно недоумеваешь, для чего оно могло бы понадобиться автору? Если он хотел своими цитатами, по массе своей делающимися злоупотреблением, доказать, что предки нашей аристократии начала текущего столетия, разные Болконские и Друбецкие, говорили чистым и хорошим французским языком, то для этого было бы достаточно одного его свидетельства, пожалуй, двух-трех фраз на книгу, и ему все охотно поверили бы, так как в этом едва кто и сомневался; поверили бы даже, что и жаргоны у них были безукоризненные, но читать книгу, представляющую какую-то смесь «французского с великорусским» безо всякой необходимости, право, не составляет никакого удобства и удовольствия».
Во времена, к которым относится начало романа, французского действительно было много, вот что пишет об этом филолог Ю.М. Ломан: «Почти целое столетие, с середины XVIII до начала XIX века, французский язык пропитывал все сферы общественной и культурной жизни России. За сто лет в России выросло несколько поколений людей, не только говоривших по французски, но и мыслящих на этом языке». Использовать французский для передачи «колорита» в случае Льва Николаевича действительно было необходимо, но эта причина пусть и первая, что приходит на ум, но далеко не единственная. Чтобы понять остальные, нужно обратиться к конкретным случаям употребления французского в романе.
Толстой саркастически выбирает слово «grand» (великий) как маркер искусственного величия: "C’est grand!" — говорят историки, и тогда уже нет ни хорошего, ни дурного, а есть "grand" и "не grand". Grand — хорошо, не grand — дурно. Или пародирует французскую сентиментальность, в уста Наполеона, капитана Рамбаля и m-lle Bourienne вкладывая одинаковую, потерявшую значение фразу «ma pauvre mère» (моя бедная мать). Или использует для того, чтобы подчеркнуть контрастность. Например, в разговоре о любви и французской l’amour Пьера и того же капитана Рамбаля: «L’amour, которую так любил француз, была не та низшего и простого рода любовь, которую Пьер испытывал когда-то к своей жене... l’amour, которой поклонялся француз, заключалась преимущественно в неестественности отношений к женщине». Эти примеры французского в книге известный лингвист В.В. Виноградов называет художественным контрастом между условно-театральным французским и правдивым русским и сатирической антитезой антинационального и народного.
Французский — язык «красивой позы», напыщенного историзма. Толстой пародирует витиеватый стиль историка Тьера, сопоставляя его с рассказом пьяного лакея Денисова Лаврушки.
У Тьера встреча Наполеона с пленным казаком, в которой тот рассказывает императору о важных перестановках в русской армии, описывается так: «un cosaque de Platow, enfant du Don» («платовский казак, дитя Дона»), который «Toute sa loquacité s’était subitement arrêtée, pour faire place à un sentiment d’admiration naïve et silencieuse» (Вся его разговорчивость вдруг прекратилась и заменилась наивным и молчаливым чувством восторга). Толстой саркастически парафразирует, Лаврушка у него: «тотчас же притворился изумленным, ошеломленным, выпучил глаза и сделал такое же лицо, которое ему привычно было, когда его водили сечь».
Французский, несмотря на «красивость», кажется писателю пустым, бессмысленным языком высшего света, в котором царит лицемерие и оперная неестественность. Часто Лев Николаевич сам комментирует, в каких случаях театральное высшее общество говорит на французском: «Ah, maman, ne dites pas de bêtises... — заговорила Элен, переводя разговор на французский с русского языка, на котором ей всегда казалась какая-то неясность в ее деле». Брат Элен, князь Ипполит, кажется воплощением этой бессмысленности, произнося французские слова, не понимая их значения, в надежде, что «они там сами сумеют это устроить». На французском чаще всего говорят о Наполеоне, представители знати общаются по-французски при слугах, мужчины по-французски обсуждают женщин. Князь Андрей говорит по-русски с французским выговором, «когда хотел говорить презрительно» Ахросимова обращается к Соне «bonjour», «оттеняя свое слегка презрительное и ласковое отношение». Герои, которых Толстой любит, на французском говорят реже: почти свободен от этого языка быт Ростовых, не очень хорошо им владеет глава семейства, Марья Дмитриевна Ахросимова «Всегда говорит по-русски», практически отказывается от французского Пьер после плена.
Выходит, что французскую речь Лев Николаевич использовал не для забавы, не из упрямства спорил с критиками. Язык был для писателя еще одним художественным инструментом, переводом с неестественного иностранного на народный, в подстрочнике спрятанной истиной.