Сегодня наша рубрика #СобраниеМураново посвящена портрету Николая Ивановича Тютчева работы прославленного художника Михаила Васильевича Нестерова.
Сейчас копия этого полотна экспонируется в кабинете двух директоров музея – самого Николая Ивановича Тютчева и К.В. Пигарёва. Оригинал же бережно хранится у потомков поэта, однако увидеть его можно прямо сейчас на проходящей в Муранове 🤩 выставке «Хранители. Иван Фёдорович и Николай Иванович Тютчевы», 12+.
⠀
- ⏳ -
⠀
Николай Иванович был не просто хранителем и заведующим музея — он был его создателем. Именно внуку поэта принадлежит главная заслуга по спасению усадьбы после событий 1917 года и созданию здесь государственного музея в 1920 году. До революции он слыл известнейшим коллекционером в стране. За время своей деятельности на посту руководителя музея (назначен в 1924 году) Николай Иванович обогатил фонды, передав в дар многие предметы искусства и быта.
Все отмечали особое изящество интерьеров усадебного дома, таким же врожденным аристократизмом отличался и облик самого основателя музея. Недаром Николая Ивановича в шутку называли экспонатом музея. Он обладал неповторимым обаянием и бесподобным, весьма тонким чувством юмора, которое помогало ему выживать в самые тяжёлые времена.
🖋 Сам Николай Иванович вспоминал о начале работы над портретом так:
«Еще в 1926 году летом, когда Нестеров гостил у нас в Муранове, я заметил, что он внимательно присматривался к моей старшей сестре, а затем и ко мне. Зимой с 26 на 27 год С.Н. Дурылин мне поведал, что М.В. собирается писать с нас двойной портрет... Весной 27-го года он сообщил мне о своем намерении и просил нас позировать для портрета.
Зная проницательность М.В. и его умение и стремление выявлять в портретах внутренний облик тех, кого он пишет, я был в некотором недоумении, отчего он выбрал для двойного портрета мою старшую сестру и меня. Дело в том, что мы с сестрой мало имеем общего и в характере, и во вкусах, и в интересах, и во взглядах на многое, — и мне казалось, что такой двойной портрет будет неестественен и не будет иметь внутренней связи. Конечно, я не решился сказать это М.В.»
Начались сеансы. Они проходили на балконе флигеля в Муранове. Художник работал методично, но редко писал пару вместе, предпочитая работать с каждым поодиночке. Работа над портретом продолжалась почти всё лето 1927 года с перерывами, когда Нестеров уезжал в Москву.
«Портрет моей сестры сразу удался, и сам М.В. был им доволен; не так было со мной», — 🖋 признавался Николай Иванович. «Писал он меня долго и наконец кончил и показал всем моим, которым он понравился, хотя они и находили, что портрет сестры более удачен». Так завершилась первая стадия работы. Однако Михаил Васильевич остался недоволен результатом. Он счёл необходимым переписать композицию, причем это случилось дважды.
🖋 О внутреннем конфликте художника красноречиво говорит его переписка с Сергеем Николаевичем Дурылиным. 25 декабря 1927 года Нестеров сообщал другу из Москвы:
«Моими летними работами я не доволен. План был неверен. Следует единое разделить на два отдельных задания. И если я доживу до весны, то я постараюсь осуществить это».
🖋 Сергей Николаевич отвечал художнику, поддерживая его решение реформировать замысел:
«Реформам, предстоящим с портретом внучат великого поэта, радуюсь я в том смысле, что вместо одного портрета будет два. Конечно, внук, природы не любящий, должен быть изображён в кабинете со Сфинксом Пушкина на столе, с редкими вещами 20-х годов, с книгами в оливковом сафьяне с червонным золотом: ведь это всё — он, и без этого он немыслим. Наоборот, внучке всё это чуждо и не нужно, а вот в саду она не только гуляет, но и работает. И если вместо внука прибавится саду, будет отлично: по саду-то этому ведь кто гулял? Боратынский, Гоголь, Тютчев!»
Во второй половине августа 1928 года работа возобновилась. Теперь объектом внимания мастера стал только Николай Иванович. Выбор пал на Библиотеку. «Долго мы выбирали с ним комнату, кресло, пепельницу и т.д. Наконец всё это было сделано, и М.В. приступил к писанию моего портрета в библиотечной комнате музея», — 🖋 вспоминал Тютчев-младший. Всего было 18 сеансов, насколько он помнил, но предлинных, иногда по два раза в день. Всё шло гладко, но с головой и лицом модели художник мучился особенно долго. «Он очень нервничал и волновался и всё говорил, что не может уловить то моё выражение, которое ему бы хотелось изобразить. Помню, что это меня смущало, и думаю, что выражение моего лица от этого делалось неестественным», — писал Николай Иванович. Нестеров даже говорил сестре героя, что «легко было бы передать его прелестную улыбку... но время не то». Бывали временами и длинные разговоры, но содержание их стерлось из памяти. Зато запомнилось напряжение: «Когда он нервничал, я боялся проронить слово, чтобы его не раздражать еще больше».
На портрете мы видим Николая Ивановича сидящим в кресле с зелёной обивкой. Это кресло в стиле «жакоб» принадлежало самому поэту Ф.И. Тютчеву и имело огромную мемориальную ценность. Упомянутая пепельница в виде лебедя производства Мейсенской мануфактуры сейчас украшает интерьер Зелёной гостиной.
По окончании работы Нестеров выставил оба готовых портрета в столовой музея и пригласил всех домочадцев посмотреть результат. «Все молча любовались, как вдруг сторож музея (из местных крестьян, служивший у нас более 40 лет) прервал молчание и, обратясь к М.В., возгласил: “А портрет Софьи Ивановны более укомплектован”», — рассказывал Николай Иванович. Художник обернулся к семье с некоторой горечью и согласился: «Прав Яков Сергеевич: портрет Софьи Ивановны более укомплектован». Затем оба портрета были увезены Нестеровым в Москву. В 1932 году Михаил Васильевич подарил Николаю Ивановичу его изображение. Впоследствии, приезжая ежегодно в Мураново, он каждый раз подолгу рассматривал этот портрет и всякий раз говорил хозяину: «Нет, Н.И., с вами я не справился. Не то, не то, что мне хотелось». Когда устраивалась в Музее изобразительных искусств его закрытая выставка, он не захотел выставлять именно этот портрет. Упомянутый здесь Яков Сергеевич Дмитриев до революции служил садовником, а после стал верным сторожем музея.
Свой портрет Н.И. Тютчев поместил, вероятно, сразу же после получения его в дар на западной стене своего кабинета. У стены под портретом стоит диван, ставший роковым: именно на нём в 1949 году Николаю Ивановичу было суждено скончаться. В 1948 году К.В. Пигарёв пригласил фотографа Виктора Сергеевича Молчанова специально для того, чтобы снять дядюшку на фоне нестеровского шедевра через двадцать лет после его создания. Эта фотография теперь стоит на столике под портретом.
Важно понимать, в какое время создавался этот портрет. В 1920-е годы обстоятельства жизни в России менялись стремительно. Ещё в 1925 году можно было надеяться, что жизнь станет устойчивее. Позади остались Гражданская война, страшные человеческие потери, голод и разруха. Казалось, назначение пожизненным хранителем в 1924 году давало твердую основу для существования музея. Но в 1928 году страну ожидал крутой поворот: началась индустриализация, коллективизация и новая культурная политика, уничтожавшая многие начинания прошлого.
Таким образом, перед художником предстали два разных образа Николая Ивановича. В 1925 году это был уверенный в себе создатель музея, человек изысканной культуры, полный желания сохранить свой родовой дом как частицу старой культурной России. На портрете же 1928 года изображён уже другой человек — полный тревоги за будущее музея и семьи, тревоги, которую он скрывает за аристократической сдержанностью, но которая очевидна для чуткого взгляда художника.
🖋 Интересна также оценка этого портрета известного литературоведа Сергея Николаевича Дурылина:
«Портрет, строгий по рисунку и сдержанный в колорите, даёт вдумчивую характеристику Н.И. Тютчева. Художник чутко разбирается в психологических деталях умного и тонкого человека, перенявшего от своего великого деда изящество мысли и благородство вкуса. Но, вглядываясь со временем в портрет, Нестеров испытывал какую-то тоску по его живописной незавершённости. Ему казалось, что нужно ещё больше изящества в абрисе фигуры, ещё больше тонкости в чертах лица, — он укорял себя, что не высмотрел, не сумел передать тех или иных прелестных психологических деталей на лице Н.И. Тютчева. Приговор портрету он вынес отрицательный и не позволял подвергать его никакому пересмотру».
Мы же отметим, что, в отличие от самого строгого критика — автора картины, многие любители искусства признают эту работу вполне удавшейся. Это не просто парадное изображение, а глубокий психологический этюд, запечатлевший целую эпоху и судьбу её последнего аристократа.
⠀
📝 Материал подготовил Александр Сахно.
⠀
🎫 Пушкинская карта – бесплатный ежедневный доступ в мир искусства!