Диагноз без лечения: вправе ли мы подозревать государство в ограниченной дееспособности?
Новостные ленты знают, чем сдобрить читательский день. «Жительница Челябинска подожгла собственную квартиру по указке телефонного мошенника, обещавшего страховую выплату». «Пенсионерка облила коридор горючей смесью, поверив, что помогает ФСБ». «Мужчина разгромил дачу, выполняя инструкции „сотрудника Центробанка“». Официоз подаёт это с брезгливым изумлением: смотрите, мол, до чего доводит человеческая наивность. Но если перестать изумляться и начать спрашивать, за чередой таких сюжетов проступит крайне неудобная реальность — реальность, в которой государство систематически воспроизводит условия для подобных трагедий. И тогда сам собой возникает вопрос: а не пора ли заподозрить в ограниченной дееспособности само государство?
Самоподжигатели как продукт системы
Вернёмся к челябинской истории. Женщина за шестьдесят, живёт одна. Сначала у неё украли сорок тысяч рублей — классический развод с «безопасным счётом». Через несколько дней позвонил «представитель страховой компании» и объяснил: чтобы вернуть деньги, надо зафиксировать имущественный ущерб — инсценировать небольшой пожар. Она облила пол растворителем, чиркнула спичкой. Квартира выгорела, женщина чудом спаслась. Следствие возбудило дело об умышленном уничтожении имущества, суд дал условный срок. Всё.
Что здесь произошло? Женщина не просто поверила мошеннику. Она повела себя как идеально выдрессированный гражданин: услышала голос, назвавшийся официальной инстанцией, и подчинилась без колебаний. Мошенник победил не потому, что был хитёр, а потому, что скопировал привычную для гражданина модель общения с властью. Те же интонации, та же непреклонность, то же требование немедленного исполнения. Разницы между настоящим государством и его имитацией женщина не увидела — потому что разницы почти не было.
Школа: диагностика без сопровождения
Но самоподжигатели не падают с неба. Первый конвейер по производству послушных и беззащитных — школа.
Каждое лето после ЕГЭ приходят сообщения о подростках, которые свели счёты с жизнью. Общество на минуту замирает и забывает. И почти никто не задаёт простой вопрос: почему государство умеет выявлять образовательную неуспешность, но категорически не умеет её сопровождать? Если человек не прошёл медкомиссию — его обследуют дальше. Если признан инвалидом — ему положены меры поддержки. Если несовершеннолетний совершил преступление — запускается комплекс процедур. Но если школьник провалил государственный экзамен, система отделывается сообщением: «Не сдал. Пересдавай». То есть ставит диагноз и уходит.
Сопровождать сложный случай — дорого, трудно, требует индивидуального подхода. Гораздо дешевле сортировать, чем сопровождать. Гораздо дешевле наказать, чем разобраться. Гораздо дешевле объявить человека виноватым, чем признать собственный институциональный провал. И подросток, оставшийся один на один с вердиктом «не сдал», делает то же, что челябинская женщина с растворителем, — принимает приговор как окончательный и самоликвидируется.
Культ правильного ответа: как школа и мошенники работают в паре
Школа годами приучает ребёнка искать правильный ответ у старшего. Весь опыт сводится к формуле: есть некто, кто знает, как надо, а твоя задача — воспроизвести, не спрашивая. Мошенник использует ту же формулу. Он говорит: «Не думайте. Выполняйте инструкции». Для человека, которого двенадцать лет приучали, что самостоятельное мышление подозрительно, а верный алгоритм всегда спускается сверху, такой приказ звучит органично. Он не вызывает протеста — это привычный голос.
Связка «школа — мошенники» перестаёт быть совпадением. Оба требуют не понимания, а исполнения. Оба не терпят возражений. Оба исходят из того, что оценивающая инстанция всегда права. Выпускник этой системы, столкнувшись с мошенником, слышит не чужака, а знакомого «учителя», который ставит очередную задачу. То, что задача абсурдна, роли не играет: абсурдными были и многие школьные требования, но их полагалось выполнять молча.
Государство не старается — это не гипотеза, а констатация
Обычно здесь говорят: «Государство просто не умеет работать со сложными случаями». Но давайте будем точны. Мы не знаем, хочет ли государство, чтобы граждане были защищёнными. Зато мы точно знаем, что оно не прилагает к этому даже минимальных усилий.
За годы череды таких дел не созвано ни одной межведомственной комиссии, которая поставила бы вопрос: вменяем ли человек, поджигающий свою квартиру по звонку лже-страховщика? Не разослано ни одного методического письма с требованием назначать по таким делам комплексную психолого-психиатрическую экспертизу. Никто не предложил законодательно закрепить понятие «состояние повышенной внушаемости, вызванное обманом». Государство даже не обсуждает проблему — оно её просто не замечает. Вернее, замечает ровно настолько, чтобы выставить «дураков» в новостях и пойти дальше.
Это не неуклюжесть. Это сознательная экономия — на экспертах, на реабилитации, на изменении протоколов. Но главное — на признании собственного институционального провала.
Украинский казус: когда государство ведёт себя как жертва мошенников
И вот здесь пора вплавить в сюжет самую неудобную параллель. Потому что та же самая неспособность отличать партнёра от мошенника, проверять слова и извлекать уроки воспроизводится не только на кухне челябинской пенсионерки, но и в кремлёвских кабинетах.
После холодной войны Россия получила от Запада целую серию заверений, которые впоследствии оказались либо пустыми, либо прямо нарушенными. Госсекретарь США Бейкер обещал Горбачёву, что НАТО не продвинется «ни на дюйм на восток» — альянс расширился на четырнадцать стран. В 1994 году Украина отдала ядерное оружие в обмен на гарантии безопасности — гарантии ничего не стоили. Партнёры по переговорам сознательно имитировали дипломатию.
И каждый раз реакция Кремля была до боли предсказуема: обида, возмущение, обвинения в вероломстве — и затем новая попытка договориться, словно предыдущего опыта не существовало. Это поведение человека, который не обучается на ошибках. Который принимает слова за факты, не проверяя их. Который, как челябинская пенсионерка, слышит голос, похожий на «партнёра», и выполняет инструкции, ожидая страховой выплаты, а получает пожар.
Но есть ещё более глубокая и страшная параллель. Жертвы мошенников не пассивны. Они активно действуют — поджигают, переводят деньги, разрушают собственное жильё, искренне полагая, что решают свою проблему. Точно так же и государство, чувствуя угрозу, активно «решает» её танками и ракетами, веря, что одним ударом закроет вопрос безопасности навсегда.
В 2014–2015 годах Россия подписала Минские соглашения, прекрасно понимая, что они не устраняют главную стратегическую проблему — движение Украины на Запад и её милитаризацию. Вместо того чтобы искать реальный выход из надвигающегося конфликта, восемь лет играли в дипломатические ритуалы, надеясь, что «партнёры» выполнят свою часть и «страховая выплата» всё-таки придёт. Как челябинская женщина, которая заливает пол растворителем и ждёт компенсацию: формальности соблюдены, значит, должно сработать. Когда стало окончательно ясно, что не сработает, чиркнули спичкой — но уже в условиях, когда пожар охватил весь дом. Способность действовать у государства есть. Способность действовать вовремя и по собственной трезвой оценке реальности — нет.
Вправе ли мы подозревать государство в ограниченной дееспособности?
И вот он — главный вопрос. Если суд признаёт ограниченно дееспособным человека, который не способен самостоятельно принимать разумные решения, понимать значение своих действий и нуждается в постоянном сопровождении, то не вправе ли мы распространить эту рамку на институты, демонстрирующие ровно те же симптомы?
Государство умеет фиксировать образовательную неуспешность, но не сопровождает неуспешного. Умеет регистрировать жертву мошенничества, но не защищает её от повторной атаки. Умеет наказывать за последствия, но не работает с причинами. Оно верит на слово геополитическим контрагентам, которые уже многократно его обманывали, и каждый раз искренне изумляется результату. Оно активно действует в ответ на угрозы, но эти действия, основанные на неверной оценке реальности, лишь усугубляют катастрофу. Оно словно пациент, который осознаёт наличие проблемы — ставит себе диагноз, — но совершенно не способен к целенаправленным действиям по её решению. Психиатр назвал бы это одним из критериев ограниченной дееспособности.
Разумеется, юридически государство нельзя признать недееспособным. Но публицистически это убийственная метафора. Перед нами не злой инженер, намеренно плодящий беззащитных людей. Перед нами нечто худшее: неуклюжий администратор, который умеет учитывать граждан только в таблице Excel. У него есть две кнопки: «годен» и «брак». Промежуточных режимов нет. Он не знает, что делать с человеком, который не вписался в стандарт, но ещё не стал преступником, — и с собственными внешнеполитическими просчётами он не знает, что делать тоже. Вместо того чтобы создавать новые протоколы, система ждёт, пока человек окончательно перейдёт в категорию «брак», чтобы применить единственное знакомое действие — наказание. А в геополитике — ждёт, пока очередной «партнёр» обманет вновь, чтобы опять развести руками, или пока очередной силовой ответ не приведёт к ещё большим потерям.
Самоподжигатель интересен не тем, что он исключение. А тем, что в его судьбе до карикатурности обнажается логика системы: она умеет выявлять слабых, но почти не умеет делать их сильнее. Она ставит диагноз и отказывается лечить. Она фиксирует «брак» и не сопровождает. А когда этот «брак» вспыхивает — сначала от стыда за проваленный экзамен, потом от спички, зажжённой по чужой указке, а потом и от геополитического пожара, который никто не удосужился предотвратить, — система брезгливо морщится и говорит: «Сам виноват». И она права. Только забывает добавить, что диагноз «ограниченная дееспособность» впору ставить не столько жертве, сколько тому, кто её годами вёл к этой черте и пальцем не пошевелил, чтобы остановить.
спалю я сам родную хату,
а то достанется врагу.
где буду жить теперь не знаю,
наверно под кустом помру
и враг доволен и я тоже
он землю с жинкой возьмет
мой череп пнет - и что же
зато я сбросил его гнет
