Северный Урал, зима. Часть в поселке с названием, которое даже на карте не найдешь — три улицы, магазин «Продукты», и больше ничего. Снег там ложится в октябре, а тает в мае. Морозы под минус сорок — обычное дело. Мы служили в ракетной бригаде, но стояли мы не в казарме, а в полевых модулях — таких железных коробках с печками-буржуйками. Топить углем, спать вповалку, на улицу — только по нужде и в караул.
Самое страшное там были не медведи (они спят зимой) и не «духи» (их нет). Самое страшное — тишина. Не та тишина, когда просто тихо. А та, когда ничего не звучит. Даже снег не скрипит, даже ветер не воет. Просто пустота. И звезды — такие яркие, что больно глазам, и они смотрят на тебя как-то слишком осознанно.
В нашем модуле было девять человек. И один из них — Ваня Семенов, парень из якутского села. Спокойный, немногословный, всегда в углу читал книжку — Библию, которую ему мать передала с гуманитаркой. Он был набожным, не ругался, не пил, не курил. Мы над ним подтрунивали, но он не обижался. Улыбался и говорил: «Я знаю, что меня берегут». Мы думали — у него глюки от холода.
В ту ночь я заступил в караул на вышке. Смена с полуночи до шести. Термос с чаем, автомат, фонарь. Вокруг — белая пустота, сугробы по пояс, и ни звука. Нуль. Я стоял, считал минуты, дышал паром в рукавицу. Вдруг вижу — внизу, от нашего модуля, отделяется темная фигура. Не сутулая, не торопливая. Человек идет прямо в поле, в сторону леса. Это Ваня.
Я офигел. В минус сорок, в ночи, без валенок — он в одних ботинках, без шапки, но в накинутой поверх шинели робе. Я крикнул ему с вышки: «Ваня, стой! Ты куда?» Он не обернулся. Просто продолжал идти ровным шагом, как будто его тянула невидимая нить.
Я спустился, побежал. Снег глубокий, я проваливаюсь, догоняю его через сто метров. Хватаю за плечо. Он поворачивается — и у него глаза пустые. Не стеклянные, нет. А такие, будто внутри никого нет. Просто картинка.
— Ваня! Очнись! — трясу его.
Он моргает, фокусируется на мне и говорит совершенно спокойным, чужим голосом:
— Там. За лесом. Кто-то молитву читает. На моем языке. Я должен ответить.
Я его с трудом утащил назад, в модуль. Разбудил дежурного, сержанта. Ваню уложили, накрыли одеялами, сунули в руки горячую кружку. Он сидел, стучал зубами и плакал. Не от холода — от чего-то другого. Говорил: «Я слышал голос матери. Она умерла пять лет назад. Она меня звала. Я должен был пойти». Мы решили, что у него тепловой удар от перегрева печки (хотя печка еле дышала).
Через три часа я снова заступил на вышку. Стою, смотрю в ту сторону леса. И вдруг вижу: там, на опушке, горит огонь. Не отблеск, не фары — а живой костер. Яркий, оранжевый, с языками пламени. Но вокруг него — никого. И дыма нет. Просто жар, висящий в воздухе. И странное чувство: оттуда, от того костра, тянет не теплом, а... внутренним покоем. Как будто кто-то манит: «Подойди, здесь хорошо». Я замотал головой, схватился за поручни вышки, чтобы не шагнуть вниз. Стоял до самого рассвета, не отрывая взгляд от этого света. А на утро — когда взошло солнце — костер исчез. Как и не было. А на снегу — ни следа, ни уголька, ничего.
Ване стало лучше через день. Он больше не пытался уйти. Но он сказал мне перед самым дембелем, когда мы паковали вещи:
— Тот костер — не злой. Он теплый. Он не греет тело, он греет душу. Это место, где души ушедших ждут, пока их вспомнят. Я теперь знаю, что мама там. И мне спокойно.
Я не знаю, что это было. Может, северное сияние, отраженное в снегу. Может, кислородное голодание. А может, и правда — тайга живет своей жизнью и иногда показывает то, что мы не хотим видеть, потому что боимся поверить.
Но с тех пор, когда в городе, в теплой квартире, я слышу, как воет ветер за окном, я иногда вспоминаю тот оранжевый свет на опушке. И чувствую странную тоску. И благодарность. За то, что меня не позвали. И за то, что кто-то другой — услышал зов и теперь знает, куда идти.