Запах ванили в горячем цеху всегда был для Анны чем-то родным, почти живым. Она привыкла к нему так, как привыкают к голосу близкого человека, к звуку его шагов в коридоре. Печи гудели ровно и сыто, тесто на рабочем столе дышало под полотенцем, и Анна как раз поправляла противень с плюшками, когда в кармане фартука завибрировал телефон.
Елена.
Анна вытерла руки о фартук и взяла трубку.
— Ну наконец-то, — сказала Елена без предисловий, голосом человека, которому давно все должны. — Я уже второй раз набираю.
— Я была у печей, Лена. Что случилось?
— Ничего особенного не случилось. Просто я хочу, чтобы ты перевела мне деньги сегодня. Сейчас. У меня тут одна путевка горит, санаторий в Кисловодске, двенадцать дней. Очень хорошее место, врач мне посоветовал. Там сосновый бор, минеральная вода, процедуры.
Анна помолчала секунду. За спиной что-то звякнуло, это Марина, молоденькая помощница, задела противень о край стола.
— Сколько стоит путевка?
— Восемьдесят семь тысяч. С питанием и процедурами. Я же не прошу тебя везти меня туда на руках, просто переведи деньги, и всё.
— Лена, у меня сейчас нет таких денег в свободном распоряжении. У меня закупка муки на этой неделе, я плачу за аренду двух точек...
— Анна, — перебила Елена, и голос ее стал тверже, суше, как промерзший асфальт. — Я не хочу слышать про муку. Я хочу услышать, что ты переведешь деньги сегодня до шести вечера. А если не переведешь, мы с Андреем на выходные никуда не поедем. Вообще никуда. Я скажу ему, что тетя Аня передумала его забирать. Пусть он сам разбирается со своим разочарованием.
Анна стиснула телефон чуть крепче. Пальцы были еще теплые от теста.
— Ты сейчас серьезно?
— Абсолютно. Я устала, Анна. Я целый год сижу дома с ребенком, никуда не выхожу, у меня нет ни отдыха, ни своей жизни. Мне нужно восстановиться. И если ты не хочешь мне помочь, то мне придется принять определенные решения. Мы можем вообще уехать. Куда-нибудь. Так что ты подумай.
— Что значит «уехать»?
— Значит то, что значит. У меня есть подруга в Ростове. Может, нам там лучше будет. А ты будешь потом приезжать к Андрею раз в год на день рождения, если захочешь.
Анна не ответила сразу. Она смотрела, как за окном горячего цеха медленно едет по улице грузовик с логотипом хлебозавода. Большой, тяжелый, неспешный. Ей показалось вдруг, что она знает, каково это, быть вот таким грузовиком. Ехать и везти.
— Хорошо, Лена, — сказала она ровно. — Я перезвоню тебе позже.
— До шести, Анна. Не тяни.
Трубка замолчала.
Марина деликатно возилась у противоположного стола, делая вид, что не слышала ни слова. Анна убрала телефон в карман, постояла секунду, глядя в одну точку, потом подошла к печи и открыла дверцу. Плюшки румянились ровно, корочка была правильного золотого цвета. Она закрыла дверцу и сняла фартук.
— Марина, следи за первой партией. Я выйду на час.
Она вышла в маленький закуток за цехом, там стоял стул и висело зеркало, в которое Анна никогда не смотрелась. Она села, положила телефон на колени и просто посидела в тишине.
Восемьдесят семь тысяч.
Она попробовала вспомнить, когда в последний раз сама ездила куда-то дольше, чем на два дня. Выходило, что это было три года назад, когда она ездила на выставку хлебопекарного оборудования в Екатеринбург. И то она вернулась на день раньше, потому что на одной из точек сломалась расстоечная камера.
Елена же отдыхала регулярно. В прошлом году Анна оплатила ей две недели в Сочи. Перед этим был тур по Золотому кольцу. Перед этим была база отдыха под Питером. И каждый раз Андрей оставался с Анной, и это было хорошо, это было правильно, это было даже радостно. Но Елена возвращалась из поездок не отдохнувшей и благодарной, а как-то сразу уставшей снова, и быстро объясняла Анне, что ей нужно еще что-то.
Анна встала. Пошла обратно в цех, надела фартук, взяла лопатку и начала выкладывать готовые плюшки на решетку. Руки работали сами. Голова работала отдельно.
Она думала про Андрея. Ему шесть лет. Круглое лицо, нос пуговкой, привычка прятаться за Анниным плечом при виде незнакомых людей, и тут же, через минуту, вылезать и смотреть на них с любопытством. Он называл ее «тетя Аня» и каждый раз, когда она приходила к ним в квартиру, бежал к ней с порога, как будто она уходила год назад, а не три дня. Она привозила ему булочки с корицей, и он ел их с таким видом, будто это было самое важное событие дня.
Эта квартира была ее квартирой. Точнее, квартирой, которая досталась ей после того, как два года назад они с мужем разменяли их общую большую на две поменьше. Тогда мужа уже не было, Анна занималась этим одна. Один вариант оставила себе, второй, на Петроградской стороне, трехкомнатный, сдавала. Потом брат умер, и Елена осталась одна с маленьким Андреем, и Анна, не особо долго думая, сказала, что пусть живут. Вот и всё. Никакого договора, никаких условий, просто «живите, я помогу». Она думала, что Елена устроится на работу, Андрей подрастет, и как-то всё само собой образуется. Но Елена не торопилась никуда устраиваться.
Сначала это объяснялось маленьким ребенком. Потом тем, что Андрей часто болел. Потом тем, что Елена сама плохо себя чувствовала. Потом тем, что подходящей работы не было. Потом тем, что Андрею нужна была мать рядом, а не в офисе. Анна каждый раз кивала, переводила деньги на карту и уходила в свою пекарню, где нужно было думать про тесто, про поставщиков, про сотрудниц, про налоги.
Два года назад она завела Елене отдельную карту. Клала туда каждый месяц фиксированную сумму на продукты и нужды. Через полгода выяснилось, что этой суммы Елене не хватает, и она начала присылать Анне голосовые сообщения со списками, что нужно докупить. Анна покупала. Потом суммы стали расти, а списки перестали быть только про продукты. В них появились дорогие витамины в красивых упаковках, потом бархатный костюм за шесть тысяч, потом набор швейцарского шоколада, потом курс онлайн-медитаций, потом что-то еще.
Анна не останавливала. Она говорила себе, что это для Андрея важно, чтобы мама была спокойная и довольная. Что мальчику нужна мать в хорошем настроении. Что она сама справляется, и грех жаловаться.
Но сейчас, стоя у решетки с плюшками и слыша, как они тихо остывают и попахивают корицей, Анна подумала про восемьдесят семь тысяч.
И про «мы можем уехать». И про «раз в год на день рождения».
Что-то внутри нее, что долго сидело тихо и не высовывалось, вдруг распрямилось. Не громко. Без лишних слов. Просто распрямилось и встало.
Она подождала еще примерно полчаса. Выложила вторую партию. Поговорила с Мариной насчет завтрашней закупки изюма. Проверила тетрадь с записями по заказам, там было три торта на следующей неделе и большой корпоративный заказ на круассаны. Потом взяла телефон и позвонила своей давней знакомой Тамаре Алексеевне, которая работала в агентстве недвижимости.
— Тамар, привет. Ты сейчас свободна? Мне нужно сдать квартиру на Петроградской. Срочно.
— Насколько срочно?
— На этой неделе.
Пауза.
— Это же та, где Леночка живет?
— Та самая.
Еще пауза.
— Ясно, — сказала Тамара Алексеевна коротко. — Я пришлю тебе объявление к вечеру.
Потом Анна позвонила в банк и заблокировала карту, которой пользовалась Елена. Это заняло четыре минуты. Голос оператора был вежливый и ровный, как будто Анна просто меняла тариф. Она сказала спасибо и убрала телефон.
Потом она нашла в телефоне номер мастера, Николая Петровича, который два года назад менял замок на ее собственной двери. Позвонила.
— Николай Петрович, здравствуйте. Помните, вы у меня работали? Мне нужно поменять замки в одной квартире. Сегодня, если возможно.
— Сегодня во второй половине дня могу. Часа в четыре вам подойдет?
— Подойдет. Пишите адрес.
Она продиктовала адрес, записала в ежедневник «четыре часа, замки» и пошла ставить следующую партию теста.
Кто-то другой, наверное, на ее месте позвонил бы Елене сразу. Накричал, наговорил лишнего, потом жалел бы. Анна не кричала. Она никогда не умела кричать в нужный момент. Она умела работать. И вот она работала, пока в голове у нее складывалось то, что надо было сложить давно.
Ей было пятьдесят два года. Она встала в пять утра. Она сделала первую партию плюшек, отправила водителя с заказом на Васильевский, просмотрела накладные и поругалась с поставщиком по поводу качества сливочного масла. Потом ответила на звонок Елены.
Елене было тридцать восемь лет. Здоровая, сильная, неглупая женщина. Анна знала, что Елена неглупая, потому что видела, как хитро та умела формулировать свои просьбы. Никогда не требовала напрямую, всегда с обоснованием, с подходом. Про путевку она сказала «врач посоветовал». Про возможный отъезд в Ростов она сказала «мы можем уехать», как будто это просто вариант, который надо рассмотреть. Не угроза, просто вариант. Она всегда так делала, и Анна всегда делала вид, что верит, что это просто вариант.
Но сегодня что-то было иначе. Андрей. Она сказала про Андрея. Что Анна будет приезжать к нему раз в год.
Анна помнила, как брат, Сережа, лежал в больнице перед тем, как его не стало. Она приходила к нему каждый день. Она привозила ему домашнюю выпечку, и он говорил, что с ее булочками любая больница становится терпимее. Он был добрый, Сережа. Мягкий немного. Елену он любил, и Анна никогда не понимала, за что именно, но любил, и этого было достаточно. Перед самым концом он взял ее за руку и сказал, что Андрюша маленький еще, что надо за ним присматривать. Анна пообещала. Она не думала тогда, что это обещание так широко растолкуют.
В четыре часа она вышла из пекарни, оставив Марину со второй сотрудницей, Зиной, на точке. Подошла к машине. На минуту остановилась, прислонившись к двери, и посмотрела на небо. Обычное питерское небо, серое, с просветами, ни туда ни сюда. Потом села и поехала.
Николай Петрович уже ждал у подъезда с небольшой сумкой инструментов. Невысокий, спокойный мужик лет пятидесяти, с которым не нужно было ничего объяснять. Они поздоровались, Анна набрала код домофона, и они поднялись.
Анна позвонила в дверь.
Елена открыла быстро, как будто ждала. На ней был мягкий домашний костюм, бежевый, явно недешевый. Волосы убраны, лицо свежее. Она посмотрела на Анну, потом на Николая Петровича с сумкой, потом снова на Анну.
— Это кто?
— Мастер. Здравствуй, Лена. Андрей дома?
— Дома, играет в своей комнате. Что за мастер, зачем?
— Поменяет замки. Ты не могла бы одеть Андрея, он поедет ко мне на выходные.
Елена широко открыла глаза. Потом чуть сузила их.
— Ты что, серьезно? Ты приехала менять замки?
— Серьезно. Одень Андрея, пожалуйста. И приготовься к разговору. Нам есть что обсудить.
Елена посмотрела на нее еще секунду, потом отступила от двери, и они вошли. Николай Петрович остался в прихожей, он явно понимал, где заканчивается его работа и начинается чужой разговор. Анна прошла в комнату к Андрею.
Мальчик сидел на полу и возил по ковру пластиковую машинку. Услышал шаги, поднял голову, и лицо у него сразу стало таким, каким оно всегда становилось при виде Анны.
— Тетя Аня!
— Привет, Андрюша. Собирайся, поедем ко мне. У меня есть булочки с изюмом.
— Я сам доберусь до изюма, — серьезно сообщил он и пошел искать ботинки.
Анна вышла обратно в коридор. Елена стояла, скрестив руки на груди.
— Ты объяснишь мне, что происходит? Я тебе написала насчет карты, она заблокирована. Что за фокусы?
— Никаких фокусов. Я заблокировала карту. Садись, Лена, поговорим.
Они прошли на кухню. Кухня выглядела нормально, чисто, но на столе стояла вазочка с дорогими шоколадными конфетами в фольге, такими, которые Анна себе не покупала никогда. На холодильнике висел чек из магазина, прижатый магнитом, Анна не стала смотреть на сумму, хотя мельком увидела три цифры с лишним.
Она села.
— Я сдаю квартиру, — сказала Анна.
Елена моргнула.
— В смысле?
— В прямом смысле. Я нашла агентство. Они уже занимаются этим. Тебе нужно освободить квартиру. У тебя есть два часа.
Тишина на кухне была такой, что было слышно, как за стеной Андрей что-то бормочет своей машинке.
— Два часа, — повторила Елена. Она повторила это не как вопрос, а как будто пробовала слово на вкус и не понимала, что это такое. — Ты сошла с ума.
— Нет. Я в здравом уме и отличной памяти. У тебя два часа на то, чтобы собрать необходимые вещи. Остальное можно забрать позже, я дам тебе неделю, чтобы организовать переезд.
— Куда я поеду с ребенком?
— К Андрею ты сегодня не едешь. Он останется у меня.
Елена встала так резко, что стул скрипнул.
— Ты не можешь забрать у меня сына!
— Я не забираю у тебя сына. Он едет ко мне на выходные, как мы и договаривались. О дальнейшем мы поговорим позже. А ты пока решишь вопрос с жильем.
— Анна! — Елена повысила голос, потом, видимо, вспомнила про Андрея за стеной, и голос снизился до шипящего. — Анна, я не понимаю, что на тебя нашло. Я же просила совсем немного. Я же не...
— Лена. — Анна говорила ровно, без повышения. — Восемьдесят семь тысяч на санаторий после того, как ты уже ездила в Сочи, на базу под Питером и по Золотому кольцу, это не немного. И угрозы про Ростов, это тоже не немного.
— Это была не угроза! Я просто говорила о возможностях!
— Ты говорила, что я буду видеть Андрея раз в год на день рождения. — Анна помолчала. — Ты не понимаешь, как это звучит, Лена. Или понимаешь, но думаешь, что мне можно говорить что угодно, потому что я всё равно промолчу и заплачу.
Елена опустила руки. Выражение ее лица сменилось, стало чуть другим, мягче, почти обиженным.
— Аня, ну мы же родные. Мы же семья. Сережа бы не хотел...
— Не надо про Сережу, — сказала Анна тихо, но так, что Елена замолчала сразу. — Не надо его сюда приводить. Он не имеет отношения к тому, что ты делала последние три года.
— Что я делала? — В голосе Елены появилась та интонация, которую Анна знала хорошо, немного возмущенная, немного детская. — Я растила ребенка! Я не спала ночами, я водила его к врачам, я занималась с ним! Ты хоть понимаешь, что значит растить ребенка одной?
— Не одной. Со мной. Я оплачивала квартиру, продукты, одежду, отдых и всё остальное. И это было правильно, пока Андрей был маленький. Но Андрею уже шесть лет. Он идет в школу в сентябре. И ты здоровая тридцативосьмилетняя женщина, у которой есть высшее образование.
Елена открыла рот.
— Аня, но я же не могу вот так сразу...
— Лена, — перебила Анна, и в голосе у нее не было злости, только усталость, простая и честная, как старый фартук. — Я три года ждала, пока ты будешь готова. Ты не будешь готова никогда. Это не обвинение. Это просто наблюдение.
За стеной стукнула дверь, и Андрей появился в дверях кухни. Ботинки были застегнуты неправильно, один на чужой пуговице. Он посмотрел на маму, потом на тетю Аню, почувствовал что-то в воздухе и нахмурился.
— Вы ругаетесь?
— Нет, — сказала Анна. — Мы разговариваем. Иди ко мне, дай застегну ботинки правильно.
Он подошел. Она наклонилась и переделала пуговицы, и он терпеливо стоял, держась за ее плечо.
— Тетя Аня, а у тебя правда есть булочки с изюмом?
— Правда. Целая корзинка. Специально утром отложила.
— А с корицей тоже есть?
— И с корицей найдем.
— Тогда поехали, — решил он и пошел за своим рюкзачком.
Елена смотрела на это молча. Потом обернулась к Анне.
— Ты не имеешь права выгонять меня вот так. Это незаконно. Ты должна была предупредить заранее, по закону надо уведомить за три месяца...
— Мы не заключали договора, Лена. Ты жила здесь без договора, потому что я верила, что мы договоримся по-человечески. Я готова договариваться по-человечески. Я дам тебе неделю на организованный переезд. Помогу с первым взносом за съемное жилье. Могу дать рекомендацию твоей прежней работодательнице, если ты хочешь вернуться в ту же сферу. Но в этой квартире я жду тебя только с вещами на выезд.
Елена смотрела на нее. Выражение на ее лице менялось несколько раз, как листы в книге, которую быстро листают. Сначала возмущение, потом что-то похожее на растерянность, потом снова злость, тихая и плотная.
— Значит, вот как. Значит, три года мы жили, и всё нормально было, а теперь я тебе стала мешать.
— Ты не мешала мне, Лена. Ты привыкла к положению вещей, которое я сама создала. Это не твоя вина. Это наша общая история. Но история заканчивается.
В прихожей Николай Петрович тихонько кашлянул. Анна встала.
— У тебя два часа. Потом Николай Петрович поменяет замки, и старые ключи не будут работать. Если хочешь, можем поговорить через несколько дней, когда всё уляжется.
— О чем нам говорить? — сказала Елена, и в голосе у нее была такая горечь, что Анна на секунду остановилась. Секунду посмотрела на нее. Потом кивнула и пошла в прихожую, где Андрей уже натянул куртку и застегнул молнию до самого подбородка.
— Мама, — сказал он в сторону кухни, — я к тете Ане. До воскресенья.
Елена вышла в коридор. Посмотрела на сына, потом на Анну. Что-то в ней как будто задрожало под бежевым костюмом, Анна видела это, но смотрела твердо.
— Иди, — сказала Елена Андрею. Тихо. — Хорошо себя веди.
— Я всегда хорошо себя веду, — сказал он с достоинством и первый пошел к выходу.
Они вышли. Николай Петрович остался у двери ждать.
По дороге вниз в лифте Андрей спросил:
— Тетя Аня, а мы можем купить мороженое по дороге?
— Можем.
— С шоколадом?
— С шоколадом.
— Здорово, — сказал он и прижался к ее боку.
Она положила руку на его плечо. Лифт шел медленно, как всегда в старых домах.
Они купили мороженое в маленьком киоске на углу. Андрей выбирал долго и обстоятельно, рассматривал каждый стаканчик, спрашивал, что вкуснее. Продавщица, пожилая тетка в пуховом жилете, смотрела на него с доброй усмешкой. Анна стояла рядом и думала, что на Петроградской сейчас Елена ходит по комнатам и что-то решает для себя. Собирает. Злится. Плачет, может быть. Или нет.
Андрей выбрал стаканчик с лесным орехом, откусил ложкой и сообщил, что это самое лучшее мороженое из всех, что он пробовал. Потом, подумав, добавил, что булочки с корицей всё равно лучше.
— Ты как мой брат, — сказала Анна, и сама удивилась, что сказала это вслух.
— Сережа-дедушка? — спросил Андрей.
— Он был не дедушкой. Он был моим братом. Твоим папой.
— Я знаю, — серьезно сказал мальчик. — Мама показывала фотографию. Он там смеется.
— Он всегда смеялся.
— И ты смеешься, когда булочки хорошо получаются. Я видел.
— Видел, значит.
— Ага. У тебя такое лицо бывает.
Они дошли до машины. Анна пристегнула его на заднее сиденье, проверила ремень. Он доел мороженое, пока она разворачивалась, и очень аккуратно положил пустой стаканчик в пакетик для мусора, который всегда висел у нее на ручке. Она заметила это и ничего не сказала.
Вечером, когда Андрей уснул у нее на диване под пледом с машинками, Анна сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно. По стеклу текли капли, мелкий дождь начался под вечер и шел теперь тихо и деловито. Телефон лежал на столе, и два раза за вечер на нем появлялось имя «Елена», но Анна не брала трубку.
Она не была уверена, что сделала всё правильно. Она вообще редко была в чем-то уверена до конца. Но она знала одно, если бы она взяла трубку сейчас, то сказала бы что-нибудь не то. Либо слишком мягкое, либо слишком жесткое. Лучше завтра. Или послезавтра.
На следующее утро позвонила Тамара Алексеевна.
— Анна, у меня уже есть три варианта. Семья с двумя детьми, они приличные, оба работают, хотят долгосрочно. Или можно двух студенток, но долгосрочно они редко задерживаются. Или пара без детей, но они просят небольшой ремонт.
— Семья с детьми, — сказала Анна сразу.
— Хорошо. Мне нужно знать, когда квартира освобождается.
— Я дала Елене неделю. Думаю, освободится к среде-четвергу. Я сообщу.
— Договорились. И, Анна, ты не против, если я скажу... Я думала, ты никогда на это не решишься.
— Я тоже так думала.
— Молодец, — сказала Тамара Алексеевна просто и без пафоса, и Анна почти засмеялась.
В воскресенье вечером она отвезла Андрея обратно. Елена открыла дверь. На ней был тот же бежевый костюм, но выглядела она иначе, не надменно и не свежо, а как человек, который плохо спал и много думал. Замки уже были новые, Анна видела это по дверному полотну, и ключи от нового замка лежали у нее в сумке.
Андрей обнял мать и пошел в комнату разбирать содержимое рюкзачка, там была коробка с пазлом, который они с Анной не успели собрать до конца.
— Заходи, — сказала Елена.
Анна зашла. На кухонном столе стояли коробки, не много, три или четыре, но стояли.
— Я нашла комнату, — сказала Елена. Без интонации, просто факт. — У женщины одной, она сдает комнату. Недалеко от детского сада Андрея.
— Хорошо.
— Надолго не задержусь там. Я позвонила в пару мест насчет работы.
— Это хорошо, Лена.
Елена посмотрела на нее.
— Ты правда так думаешь или говоришь, потому что надо что-то говорить?
— Правда думаю. Ты умеешь работать. Ты просто забыла, что умеешь.
Елена помолчала. Потом сказала тихо, почти неслышно:
— Я думала, ты позвонишь и скажешь, что пошутила.
— Я не шутила.
— Я поняла.
Они стояли на кухне, которая еще несколько дней назад была Лениной кухней, а теперь становилась просто кухней. Коробки с Лениными вещами на столе выглядели как-то странно, немного лишними, как гости, которых не ждали.
— Я хочу одно сказать, — произнесла Елена. — Я не шантажировала тебя ребенком. Я не имела в виду, что не пущу тебя к нему. Я просто...
— Лена.
— Что?
— Это не важно уже. Важно то, что будет дальше.
Елена посмотрела на нее еще секунду, потом кивнула. Медленно, как будто соглашалась с чем-то большим, что было сложно принять.
Андрей выбежал из комнаты с пазлом в руках.
— Мама, смотри, у нас почти весь паровоз готов! Тетя Аня говорит, что я хорошо складываю!
— Молодец, — сказала Елена, и улыбка у нее получилась живая, настоящая, первая живая улыбка за все эти дни. — Ты у меня умный.
— Я знаю, — согласился он и унес пазл обратно.
Анна уходила через десять минут. На пороге она остановилась.
— Я переведу деньги на первый месяц в той комнате. Один раз. И помогу с вещами, если нужна машина.
— Не нужно, — сказала Елена. Потом, после паузы, добавила. — Ну, может, машина.
— Скажи когда.
Она спустилась по лестнице и вышла на улицу. Дождь уже кончился, и улица была мокрая, отражала фонари. Анна дошла до машины, открыла дверь и немного постояла так, с рукой на дверце.
На следующей неделе она снова звонила по делам, говорила с Тамарой Алексеевной, координировала переезд Елены, договаривалась с клинингом. Клининг пришел в четверг, две женщины примерно ее возраста с тележкой и пестрой сумкой, полной флаконов. Они мыли всё основательно, с хрустом, с запахом свежего мытья, и Анна стояла у окна и смотрела, как они работают.
Квартира без вещей казалась больше. Светлее как будто. Анна прошлась по комнатам, прикоснулась к стене в детской, там, где у Андрея было несколько рисунков, прикрепленных на магнитах к белой рейке. Рисунки уехали с ним. Рейка осталась.
В пятницу пришла семья смотреть квартиру. Муж и жена, обоим около сорока, двое детей остались с бабушкой. Оба работающие, спокойные, осматривали аккуратно, без хватания, спрашивали по делу. Жена сказала, что ей нравится, что кухня выходит на тихую сторону. Муж уточнил, работает ли лифт регулярно.
Анна отвечала на вопросы и думала, что Сережа, наверное, одобрил бы эту семью. Двое детей, лифт работает, тихая сторона.
Они договорились с первого числа следующего месяца.
В субботу Анна встала в пять утра, как всегда. Первая партия плюшек, потом круассаны, потом большой заказ на торт к юбилею. Марина пришла вовремя, Зина немного опоздала и извинялась, Анна махнула рукой. В обед она вышла на пять минут постоять у черного входа, там рос старый куст сирени, сирень давно отцвела, но куст стоял плотный и зеленый, и запах земли из-под него был хорошим, настоящим.
Она думала об Андрее. Он звонил ей в четверг и сообщал, что у них в детском саду был праздник и ему досталась самая большая порция желе. Говорил деловито, с подробностями. Потом спросил, приедет ли она в воскресенье. Она сказала, что приедет.
Она думала о деньгах от аренды квартиры. Можно было бы тратить их на себя, впервые за много лет. Съездить куда-нибудь, купить что-нибудь, просто отложить и не думать. Но в голове уже сидела мысль, которая пришла еще в ту первую ночь, когда Андрей спал у нее на диване. В сентябре он идет в первый класс. Через одиннадцать лет он окончит школу. Потом институт. Это деньги, которые не появятся сами по себе, особенно если Елена будет долго раскачиваться с работой. Анна открыла счет в банке на следующий день после того, как семья подписала договор аренды. Назвала его про себя «Андрюша», хотя вслух никому этого не говорила.
Она не была уверена, что Елена в порядке. Не знала, как та устраивается в чужой комнате, как объясняет Андрею, почему они переехали, что говорит сама себе по вечерам. Иногда Анна думала, что стоило сказать что-то иначе, помягче, или наоборот, более ясно. Иногда думала, что всё было сказано правильно. Чаще всего не думала ни о том, ни о другом, просто работала и ждала воскресенья.
В воскресенье она приехала в половине одиннадцатого. Позвонила в домофон, Андрей откликнулся сам, тоненьким голосом:
— Кто там?
— Тетя Аня.
— Сейчас!
Топот маленьких ног по коридору был слышен даже через домофон.
Она поднялась. Андрей встретил ее в дверях в пижаме, хотя было почти одиннадцать.
— Ты еще не одет?
— Мы с мамой сегодня долго завтракали, — объяснил он. — Мама делала блины.
— Блины дело серьезное.
— Ага. Заходи, там еще есть.
Елена стояла у плиты, в фартуке, волосы собраны. Комната была небольшая, но чистая, аккуратная. На подоконнике стоял один Андреев рисунок, уже новый, чего-то оранжевого на синем фоне.
— Садись, — сказала Елена. Не тепло, не холодно. Просто.
Анна разулась и прошла к столу. Блины стояли под крышкой, теплые. На столе была сметана в синей мисочке.
— Хорошие блины, — сказала Анна, попробовав.
— Мамины лучшие, — серьезно подтвердил Андрей, устраиваясь рядом с третьей тарелкой.
Елена присела напротив, налила себе чай, держала кружку двумя руками. За окном была тихая воскресная улица, кто-то гулял с собакой, по небу шло одинокое облако.
— Меня берут на работу, — сказала Елена. Без предисловий, прямо. — В кадровое агентство. Я раньше там работала, до Андрея. Они помнят меня. Выходить через две недели.
— Это хорошо.
— Я знаю, — сказала Елена. Немного вызывающе, немного устало. — Я сама знаю.
Они помолчали. Андрей жевал блин и думал о чём-то своем, иногда поглядывая то на маму, то на тетю. Он привык, что взрослые иногда молчат. Это не значит, что что-то плохое. Взрослые вообще много всего делали непонятного.
— Анна, — сказала Елена. Помолчала. — Я на тебя сердилась. Сильно.
— Я знаю.
— Я думала, это несправедливо. Что ты выбрала такой момент.
— Я выбрала тот момент, когда ты позвонила мне в пекарню и сказала про Ростов.
Елена опустила глаза на кружку.
— Это была глупость. Я сказала это в сердцах.
— Может быть, — сказала Анна. — Но я услышала. И это помогло мне сделать то, что я должна была сделать раньше.
Тишина снова. Андрей доел блин, слез со стула и ушел в угол комнаты, где стоял его ящик с игрушками. Было слышно, как он там роется, что-то тихонько напевает.
— Ты думаешь, у меня всё получится? — спросила Елена. Тихо, не глядя на Анну.
Анна смотрела на нее. На то, как Елена держит кружку двумя руками. На фартук, чуть перекошенный. На линию плеч, которая была уже не такой прямой, как в тот день, когда они стояли на кухне Петроградской квартиры.
— Я не знаю, — ответила Анна честно. — Но у тебя есть всё, чтобы получилось.
Елена кивнула. Может, поверила, может, нет. Анна не настаивала.
За спиной у них Андрей нашел что-то нужное в ящике, выбрался оттуда и подошел к столу. В руках он держал маленькую пластиковую пекарню с крошечными фигурками хлеба и булочек, Анна подарила ему ее на прошлый день рождения.
— Тетя Аня, давай поиграем в пекарню? — предложил он. — Ты будешь главной, у тебя настоящая есть.
— Давай, — согласилась Анна.
— Только сначала я доделаю блин, — уточнил он деловито и потянулся за тарелкой.
Елена смотрела на это и молчала. Лицо у нее было спокойное, закрытое немного, как бывает у людей, когда они думают что-то важное про себя и не говорят вслух. Анна не спрашивала.
На улице прошел трамвай, звонкий и неспешный, и звук его покатился по воскресной тишине и растворился где-то за углом.
Анна думала, что зайдет сегодня в пекарню после обеда. Там была недоделанная ведомость, и надо было поговорить с Мариной насчет нового сотрудника, они искали человека на утреннюю смену уже третью неделю. Надо было позвонить поставщику насчет ванильного сахара, в прошлый раз привезли не тот сорт. Надо было много всего, как всегда.
Но сейчас она сидела за столом, ела блин со сметаной, и Андрей рядом объяснял ей, что в его пекарне пекут особые булочки, которые делаются из лунного теста и поэтому всегда получаются мягкими.
— Из лунного теста, — повторила Анна. — Это ты сам придумал?
— Сам, — подтвердил он с достоинством. — А ты разве не знала?
— Не знала. Ты меня научишь?
— Научу, — пообещал он и взялся расставлять маленькие фигурки хлеба на краю стола.
За окном было воскресное небо, ни туда ни сюда, серое, с просветами. Анна почувствовала, как внутри нее одновременно пусто и полно, как бывает после долгой работы, когда уже всё сделано и надо просто сидеть.
Телефон в кармане молчал. Печи в пекарне работали без нее. Андрей объяснял про лунное тесто, и голос у него был деловитый и серьезный, как у человека, который точно знает, как всё устроено.
Может, оно так и есть.
Анна взяла маленькую пластиковую булочку и поставила ее на место, которое он ей указал. Правильно поставила. Он кивнул, одобрительно.
И они играли дальше.