Марина случайно услышала разговор свекрови с незнакомой женщиной. То, что она узнала, перевернуло её жизнь. Но самым страшным оказалось не предательство мужа.
Марина приехала за формой для выпечки. Обычный вторник, три часа дня, маршрутка от работы до Валентины Петровны занимала двадцать минут.
Она позвонила свекрови утром, предупредила. Та сказала: приезжай, дверь открою. Ключ Марина всё равно взяла свой, на всякий случай. Привычка.
Подъезд пах сыростью и чем-то кислым, как всегда после дождя. На третьем этаже она достала ключ, повернула замок тихо, потому что Валентина Петровна могла спать после обеда. Дверь открылась мягко, без скрипа.
И тут она услышала голоса.
Два голоса. Свекровь и кто-то ещё. Женский голос, незнакомый, молодой. Смех. Тихий, но свободный, как смеются люди, которым удобно друг с другом.
Марина замерла в прихожей. Кроссовки она ещё не сняла. Пальцы сжали ручку сумки так, что побелели костяшки.
- Ты не переживай, Леночка. Серёжа сам всё решит, когда время придёт.
Это был голос Валентины Петровны. Спокойный, ровный, тёплый. Тот самый голос, которым она говорила с Мариной ровно один раз: в день свадьбы, когда поправляла ей фату.
- Я не тороплю, Валентина Петровна. Просто хочу понимать, как всё будет.
- Будет хорошо. Ты мне нравишься. Я вижу, как он рядом с тобой меняется.
Марина прислонилась к стене. Обои в коридоре были старые, с выпуклым рисунком, и она чувствовала каждый завиток лопатками через свитер.
Леночка. Серёжа. Как он рядом с тобой меняется.
Её мужа звали Сергей.
Они поженились шесть лет назад. Марине было двадцать семь, ему тридцать. Свадьба была скромная: ресторан на двадцать человек, белое платье из интернет-магазина, торт с кривыми розочками. Марина помнила, как Валентина Петровна весь вечер просидела с поджатыми губами и ушла рано, сославшись на давление.
Потом были годы. Не плохие. Не хорошие. Просто годы.
Сергей работал на заводе, уходил в семь утра, возвращался в шесть вечера. Ужинал, смотрел телефон, ложился. По выходным ездил к матери чинить то кран, то полку, то розетку, которая искрила уже третий месяц.
Марина работала бухгалтером в строительной фирме. Цифры, таблицы, отчёты. Дома: уборка, готовка, стирка. Детей не было. Не получалось. Врачи говорили: ждите, бывает, не у всех сразу. Валентина Петровна говорила другое. Не прямо. Намёками.
- Вот у Людки с пятого этажа внучке уже два года. А ведь Людка моложе меня на три года.
Или:
- Серёженька маленький был такой хорошенький. Кудрявый, щёчки розовые. Жалко, что некому показать фотографии.
Марина молчала. Она научилась молчать рано, ещё в детстве, когда мать кричала на отца через стену, а она сидела в своей комнате и считала трещины на потолке. Семнадцать трещин. Она помнила до сих пор.
Сергей тоже молчал. Но по-другому. Его молчание было не про терпение, а про отсутствие. Он был рядом, но как мебель. Стул, на котором можно сидеть, но разговаривать с ним бессмысленно.
Однажды она спросила:
- Ты счастлив?
Он посмотрел на неё так, будто она заговорила на другом языке.
- В смысле?
- Ну, вообще. С нами. Со мной.
- Нормально всё, Марин. Чего ты начинаешь.
И она перестала начинать.
В коридоре свекрови пахло нафталином и чем-то цветочным. Марина стояла, не шевелясь, и слушала.
- Он говорил, что квартиру хочет снять к лету, - это была Леночка. Голос у неё был мягкий, с лёгкой хрипотцой, как бывает у людей, которые много смеются или много курят.
- Снимет. Я помогу первое время. У меня отложено.
- Валентина Петровна, я не хочу, чтобы вы тратились.
- Леночка, ты мне как дочь уже. Какие тратились. Серёжа счастлив. Я вижу. Я мать, я чувствую.
Марина закрыла глаза. Пол под ней качнулся, хотя она стояла ровно. В ушах зашумело, как будто кто-то включил воду в соседней комнате.
Серёжа счастлив.
Шесть лет она жила с человеком, который на вопрос о счастье отвечал «нормально всё». А свекровь, которая ни разу, ни единого раза за эти годы не сказала Марине «ты мне как дочь», говорила это незнакомой женщине на своей кухне, за чаем с печеньем.
Она могла войти. Открыть дверь кухни, встать на пороге и посмотреть им в глаза. Она представила это на секунду: лицо Валентины Петровны, белое, с расширенными зрачками. Леночка, отодвигающая чашку.
Но ноги не двигались. И Марина поняла, что не хочет входить. Не от страха. От чего-то другого. От усталости, которая копилась так долго, что превратилась в тяжёлую, спокойную ясность.
Она тихо повернула замок. Вышла на лестницу. Закрыла дверь так же мягко, как открыла.
Форма для выпечки осталась у свекрови.
Домой она ехала на автобусе, хотя могла на маршрутке. Автобус шёл дольше, делал крюк через промзону, и в нём почти никого не было. Марина села у окна. Стекло было грязное, с разводами от высохшего дождя.
Она не плакала. Пальцы лежали на коленях, спокойные, как у человека, который давно всё решил, только не знал об этом.
Леночка. Кто она? Сколько ей? Как они познакомились? Марина перебирала вопросы, но они не кусали. Они были ровные, деловые, как пункты в бухгалтерском отчёте.
Пункт первый: муж завёл другую женщину.
Пункт второй: свекровь знает и одобряет.
Пункт третий: он планирует снять квартиру к лету.
Пункт четвёртый: лето через три месяца.
Автобус качнулся на повороте. За окном мелькнула аптека, потом хозяйственный магазин, потом детская площадка с жёлтой горкой. Марина смотрела и думала о том, что шесть лет она ходила по этому маршруту и никогда не замечала, какой кривой у горки поручень.
Внимание к деталям. Профессиональная деформация бухгалтера.
А может, просто раньше было незачем смотреть.
Дома она разделась, повесила куртку на крючок, поставила чайник. Всё как обычно. Руки делали привычное, и Марина подумала, что можно прожить целую жизнь на автопилоте. Встать, одеться, поехать, вернуться, приготовить, лечь. И ни разу не спросить себя: а ты вообще здесь?
Чайник зашипел. Она налила воду в кружку, белую, с отбитой ручкой. Эту кружку они купили вместе, на ярмарке, в первый год. Тогда Сергей ещё шутил. Взял две кружки, одинаковые, сказал: «Одна моя, другая твоя. Если поссоримся, разделим поровну». Его кружка разбилась через полгода. Марина свою берегла.
Сейчас она пила чай и думала не о Леночке. О Валентине Петровне.
Вот что болело по-настоящему. Не измена. Измена была как зуб, который давно ныл и наконец треснул: больно, но не неожиданно. Где-то внутри она знала. Не факты, не конкретику. Ощущение. Сергей последние полгода стал мягче. Не к ней. Просто в целом. Перестал раздражаться, когда она просила вынести мусор. Стал реже смотреть в телефон при ней, но не потому что нечего было смотреть, а потому что научился прятать.
А вот свекровь. Валентина Петровна, которая четыре раза в год приходила на обед и каждый раз находила, к чему придраться. Суп пересолен. Шторы не те. Пол скрипит, нельзя было нормальный ламинат положить. Валентина Петровна, которая на день рождения Марины подарила набор кастрюль и сказала: «Хорошая жена должна уметь готовить. А ты, Мариночка, пока только учишься».
Та самая Валентина Петровна сидела на кухне с другой женщиной и называла её «как дочь».
Марина допила чай. Вымыла кружку. Поставила её на полку дном вверх.
Сергей пришёл в половине седьмого. Снял ботинки, кинул куртку на вешалку мимо крючка. Она упала. Он не поднял. Марина подняла.
- Что на ужин? - спросил он из комнаты.
- Картошка с курицей.
- Нормально.
Он ел молча. Марина сидела напротив и смотрела на его руки. Большие, с короткими пальцами, с заусенцем на правом мизинце. Эти руки когда-то обнимали её так, что она чувствовала себя маленькой и защищённой. Сейчас они просто резали курицу.
- На работе как? - спросила она.
- Нормально. Заказ большой пришёл, до пятницы будем шпарить.
- Понятно.
- А у тебя?
- Тоже нормально. Отчёт сдала за квартал.
- Молодец.
Он сказал «молодец» тем же тоном, каким говорят «передай соль». И вернулся к телефону.
Марина убрала со стола. Вымыла тарелки. Протёрла плиту. Каждое движение было точным, выверенным, как в последний раз. Она подумала: а может, и правда в последний.
Вечером, когда он уже лёг, она сидела на кухне и слушала тишину. Холодильник гудел. За стеной у соседей бубнил телевизор. На подоконнике стоял цветок, который она купила два месяца назад. Земля в горшке потрескалась. Она забыла полить.
Марина встала, набрала воды в стакан и полила цветок. Потом села обратно.
Она не знала, что будет делать. Но знала, что больше не будет ждать.
Утром всё было как обычно. Сергей встал в шесть, побрился, выпил кофе стоя, у плиты. Марина жарила яйца. Запах масла, шипение сковороды, звук бритвы из ванной за минуту до этого.
- Я к маме заеду после работы, - сказал он, натягивая куртку.
- Хорошо.
- Тебе что-нибудь привезти?
- Нет.
Он ушёл. Дверь хлопнула. И Марина осталась одна с недоеденной яичницей и тишиной, которая была громче любого крика.
К маме. К Валентине Петровне. Которая откроет ему дверь, нальёт чай и, может быть, расскажет, как вчера приходила Леночка. Какая она умница. Какая она не такая, как Мариночка.
А может, не расскажет. Может, у них это отдельно. Леночка по вторникам, Марина по четвергам. Расписание, как в поликлинике.
Она усмехнулась. Впервые за сутки губы дрогнули, но не от боли, а от горькой абсурдности всего этого.
На работе она сидела за компьютером и не видела цифр. Колонки плыли. Сверка не сходилась. Коллега Ирина подошла, положила руку на плечо:
- Ты какая-то не такая сегодня.
- Устала.
- Отпуск скоро. Потерпи.
Марина кивнула. Потерпи. Вся её жизнь была одним большим «потерпи». Потерпи свекровь. Потерпи его молчание. Потерпи пустые выходные. Потерпи, пока врачи найдут причину. Потерпи.
Она открыла новый файл. Закрыла его. Открыла снова.
К обеду приняла решение.
Она не стала звонить Сергею. Не стала звонить подруге. Не стала искать Леночку в соцсетях, хотя пальцы дважды набирали имя в поисковой строке и дважды стирали.
Вместо этого она позвонила Валентине Петровне.
- Алло, Мариночка.
- Валентина Петровна, я вчера приезжала за формой. Вы, наверное, не слышали, я зашла и ушла.
- Ой, а я и не слышала. Ты что, не позвонила? Я бы открыла.
- Дверь была открыта.
Пауза. Секунда, две, три. Марина считала. У неё было чуткое ухо к паузам.
- А, ну хорошо. Приезжай, заберёшь.
- Валентина Петровна. У вас вчера была гостья.
Тишина. Но другая. Не пустая, а наполненная, как стакан перед тем, как перелиться.
- Соседка заходила. Таблетки приносила от давления.
- Соседку зовут Леночка?
Опять тишина. Марина слышала, как свекровь дышит. Тяжело, с присвистом, как всегда, когда нервничала.
- Мариночка, я не понимаю, о чём ты.
- Понимаете. Я слышала. Про квартиру к лету, про Серёжу, про то, что она вам как дочь.
Свекровь молчала долго. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
- И что ты хочешь?
Три слова. Не «прости». Не «это не то, что ты думаешь». Не «давай я объясню». Просто: и что ты хочешь.
Марина сжала телефон. Пластик скрипнул.
- Я хочу знать, давно ли.
- Полгода. Может, чуть больше.
- Вы её познакомили?
- Нет. Он сам. Она медсестра в поликлинике, где я наблюдаюсь. Он приехал меня забрать после капельницы и...
- И влюбился.
- Мариночка, это не моё дело. Я мать, я хочу, чтобы сын был счастлив.
- А я? Я шесть лет была рядом. Я вашу квартиру мыла, когда вы ногу сломали. Я вам борщ варила каждое воскресенье. Кто я в этой истории?
Валентина Петровна вздохнула. Глубоко, протяжно, с хрипом.
- Ты хорошая, Мариночка. Но хорошая и любимая это разные вещи.
Марина нажала отбой. Положила телефон на стол экраном вниз. Руки тряслись, но лицо было спокойным. Она это чувствовала: мышцы лица не двигались. Как маска.
Хорошая и любимая. Разные вещи.
Она повторила это про себя. Один раз, второй, третий. Слова перестали быть словами и превратились в звук. Пустой, бессмысленный, как гудение холодильника.
Сергей вернулся поздно. В десять. Пахло холодным воздухом и чем-то сладковатым. Духи. Не её.
Он разулся, прошёл на кухню, открыл холодильник.
- Ты не ужинал? - спросила Марина из комнаты.
- У мамы перекусил.
У мамы. Конечно.
Она лежала на кровати, поверх покрывала, одетая. Он зашёл в комнату, увидел, что она не спит, и замер на пороге.
- Ты чего не легла?
- Жду тебя.
- Зачем?
- Серёж, сядь.
Он сел на край кровати. Осторожно, как садятся, когда чувствуют, что сейчас будет разговор, от которого нельзя уйти.
- Я вчера была у твоей мамы.
- Ты же говорила за формой.
- За формой. Но я услышала кое-что другое.
Он не спросил «что». Не спросил «когда». Он просто замер. И в этом молчании Марина увидела всё, что ей было нужно. Он знал. Он ждал.
- Леночка, - сказала она.
Он опустил голову. Руки лежали на коленях, большие, неподвижные. Заусенец на правом мизинце стал больше, она заметила.
- Марин, я хотел сам сказать.
- Когда?
- Скоро.
- Скоро это когда? К лету? Когда квартиру снимешь?
Он поднял глаза. Резко, как от удара.
- Откуда ты...
- Твоя мама, Серёж. Она ей всё рассказала. На кухне, за чаем. С печеньем. Она назвала её «как дочь». Знаешь, за шесть лет она мне этого ни разу не сказала.
Сергей закрыл лицо руками. Потёр переносицу. Длинный вдох. Длинный выдох.
- Мама не должна была...
- Мама сделала то, что хотела. Она всегда делает то, что хочет.
- Это не про маму.
- Ты прав. Это про нас. Про то, что ты полгода приходишь домой и ешь мою картошку, и спишь на моём постельном белье, и говоришь «нормально», когда я спрашиваю, счастлив ли ты. А сам уже всё решил.
Он молчал. И в этом молчании не было даже стыда. Была пустота. Та самая, которую Марина ощущала все эти годы, когда ложилась рядом и не чувствовала ничего.
- Я не хотел тебя обидеть.
- Я знаю. Ты не хотел. Ты вообще ничего не хотел. Вот в этом и проблема.
Ночь была длинной. Сергей лёг на диване. Марина лежала одна и смотрела в потолок. Трещин не было. Потолок был гладкий, свежий, после ремонта, который она организовала в прошлом году. Наняла мастеров, выбрала цвет, проконтролировала. Сергей тогда сказал: «Ну нормально получилось».
Нормально.
Она повернулась на бок. Подушка пахла стиральным порошком. Своим, привычным, тем, что она покупала в жёлтой коробке, три года подряд. Запах чистоты. Запах дома, которого больше нет.
А может, и не было.
Может, дом, это не стены и не порошок. Может, дом это когда тебя называют «как дочь» и говорят «я вижу, как ты счастлив рядом с ней». А всё остальное, это аренда. Просто длинная, на шесть лет.
К утру она уснула. Коротко, мелко, как засыпают перед операцией: тело отключается, а голова ещё работает.
На следующий день, в среду, Марина не пошла на работу. Позвонила Ирине, попросила прикрыть. Та не стала задавать вопросов.
Марина сидела на кухне и составляла список. Бухгалтер в ней не умер, даже когда всё остальное рушилось. Список был аккуратный, по пунктам.
Документы. Финансы. Квартира.
Квартира была съёмная, договор на двоих. Она позвонила хозяйке, узнала: можно переоформить на одного. Или съехать.
Деньги. На карте было сто восемьдесят тысяч. Её, личных. Сергей о них не знал. Марина откладывала по пять, по десять тысяч каждый месяц, с премий, с переработок. Не на что-то конкретное. Просто на всякий случай.
Всякий случай наступил.
Она написала список вещей, которые были её. Книги, плед, кружка с отбитой ручкой, коробка с документами, зимние сапоги, три платья, пальто. Не много. За шесть лет нажито не так уж много, если не считать усталости.
Звонок раздался в полдень. Валентина Петровна.
- Мариночка, Серёжа мне позвонил. Он сказал, ты всё знаешь.
- Знаю.
- Ты не наделай глупостей.
- Каких?
- Ну, не надо скандалов. Зачем это. Вы взрослые люди, разойдитесь нормально.
- Я и собираюсь нормально.
- Вот и хорошо. Ты умная девочка. Всегда была умная.
Марина посмотрела на список. Кружка с отбитой ручкой стояла в нём третьим пунктом.
- Валентина Петровна.
- Да?
- Вы хоть раз за шесть лет были на моей стороне?
Тишина. Потом:
- Я на стороне сына, Мариночка. Всегда была и буду.
- Я знаю. Спасибо, что честно.
Она повесила трубку. Села на стул. Стул был с шатающейся ножкой, она собиралась починить ещё в январе. Не починила. Ладно. Пусть шатается. Это больше не её стул.
Сергей пришёл с работы раньше обычного. В четыре. Куртку повесил на крючок. Ботинки поставил ровно. Марина отметила: когда человек чувствует вину, он становится аккуратнее. Компенсация.
Он сел за стол. Она поставила перед ним чай.
- Спасибо.
- Не за что.
- Марин, нам надо поговорить.
- Мы уже говорим.
- Я серьёзно.
Она села напротив. Руки сложила на столе. Спокойно, ровно, как складывает документы перед начальством.
- Говори.
- Я виноват. Я должен был сказать раньше. Не знал как.
- Бывает.
- Ты заслуживаешь лучшего.
- Это точно.
Он поморщился. Не от злости, от неловкости. Он не привык, что она соглашается. Обычно Марина спорила, уточняла, переспрашивала. А тут: «это точно». И тишина.
- Ты хочешь развод? - спросил он.
- Хочу.
- Быстро ты.
- Шесть лет, Серёж. Это не быстро.
Он допил чай. Поставил кружку на стол. Свою кружку, новую, синюю, купленную взамен той, что разбилась. Марина посмотрела на неё и подумала, что даже в кружках всё было видно. Её, старая, с отбитой ручкой, берёженная. Его, новая, заменимая.
- Квартиру я оставлю тебе до конца месяца, - сказала она. - Потом съеду. Документы подготовлю.
- Подожди. Может, не надо так сразу. Может...
- Что?
- Ну, не знаю. Поговорим ещё раз. Через неделю.
- Зачем?
- Может, я ошибаюсь. Может, мне показалось, что с Леной...
- Тебе не показалось, Серёж. Твоя мама за тебя уже всё решила. Ты счастлив рядом с ней. Она тебе как дочь. Квартира к лету. Всё по плану.
Он отвёл глаза. И Марина увидела то, чего не видела шесть лет: ему было стыдно. Не за Леночку. За мать. За то, что мать сказала вслух то, что он прятал. Вытащила наружу, на кухню, к чаю с печеньем, как выносят бельё на верёвку.
- Мама не должна была, - повторил он.
И Марина почти пожалела его. Почти.
В четверг она поехала смотреть комнату. Однушка в панельке, пятый этаж, окна во двор. Маленькая, чистая, с новым линолеумом и старым батареями. Хозяйка, женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и загорелым лицом, показала кухню, ванную, балкон.
- Одна будете жить?
- Одна.
- Хорошо. Тихие соседи. Пенсионерка сверху, семья справа, но они уезжают на лето.
Марина подошла к окну. Во дворе стояла лавочка, за ней песочница, дальше гаражи с граффити. Обычный двор. Обычная жизнь.
Она представила себя здесь. Утром: кофе у окна. Вечером: книга на диване. Тишина. Не та тишина, что была с Сергеем, пустая и давящая. Другая. Своя.
- Беру, - сказала она.
Хозяйка улыбнулась.
- Когда заедете?
- Через две недели.
На обратном пути Марина зашла в магазин. Купила чайник, электрический, маленький, на одну чашку. И кружку. Новую, целую, без трещин и без отбитой ручки. Тёмно-зелёную, с матовым покрытием.
В маршрутке она держала пакет на коленях и смотрела в окно. Мимо проезжала аптека, хозяйственный, детская площадка с жёлтой горкой и кривым поручнем. Она заметила поручень снова. И улыбнулась.
На выходных Сергей уехал к матери. Сказал: «Мне надо подумать». Марина кивнула. Пусть думает.
Она осталась одна и впервые за шесть лет не знала, чем занять руки. Обычно суббота была уборка, стирка, готовка на неделю. А тут: пустая квартира, и ничего не нужно.
Она села на кухне. Достала кружку с отбитой ручкой. Повертела в руках. Ручка держалась на честном слове, ещё пара месяцев, и отвалится совсем.
Марина поставила кружку на стол. Посмотрела на неё долго, как смотрят на вещь, которая была с тобой дольше, чем любой человек.
Потом аккуратно завернула её в газету и убрала в коробку. С собой. Не потому что нужна. Потому что привычка.
А может, потому что некоторые трещины не нужно чинить. Нужно просто знать, что они есть.
В понедельник позвонила мать. Своя, не свекровь. Голос далёкий, сиплый. Она жила в Воронеже, звонила раз в две недели, спрашивала одно и то же: как здоровье, как работа, как Серёжа.
- Мам, мы разводимся.
Долгая пауза. Потом:
- Он?
- Он.
- Бил?
- Нет. Другая.
- Давно?
- Полгода. Может, больше.
Мать помолчала. Марина слышала, как она дышит, и почему-то вспомнила детство: та же тяжёлая пауза, когда мать узнала, что отец уходит.
- Ты где будешь жить?
- Сняла комнату. Однушка, нормальная.
- Деньги есть?
- Есть. Я откладывала.
- Вот и правильно. Я тебя учила.
Марина закрыла глаза. Голос матери был сухой, деловой, без жалости. Но в этом «вот и правильно» было больше тепла, чем во всех словах Валентины Петровны за шесть лет.
- Мам.
- Что?
- Спасибо.
- За что?
- За то, что не спрашиваешь, виновата ли я.
Мать хмыкнула.
- Ты не виновата. Виноватых в таком не бывает. Бывают те, кто остаётся, и те, кто уходит. Ты уходишь. Правильно.
Через две недели Марина перевезла вещи. Три коробки, два пакета, чемодан на колёсиках. Сергей помог донести до машины. Стояли у подъезда. Апрель, сырой, с запахом мокрого асфальта и тополиных почек.
- Может, зря это всё, - сказал он.
- Может.
- Я не хотел, чтобы так.
- Я тоже.
Он протянул руку. Не обнять, просто протянул. Марина посмотрела на его пальцы. Заусенца на мизинце больше не было. Кто-то за ним теперь следил.
Она пожала его руку. Коротко, крепко, по-деловому.
- Будь счастлив, Серёж.
- И ты.
Села в такси. Водитель спросил адрес. Она назвала. Новый адрес, новая улица, новый двор с лавочкой и гаражами.
Коробки стояли на заднем сиденье. В одной из них, завёрнутая в газету, лежала кружка с отбитой ручкой.
Марина посмотрела в окно. Мимо проплыл их двор, их подъезд, их окна на четвёртом этаже. Свет на кухне горел. Сергей, наверное, уже звонил матери.
А может, Леночке.
Такси повернуло за угол. Двор пропал. Марина отвернулась от окна и посмотрела вперёд.
В новой квартире пахло краской и чем-то чужим. Она открыла окно. Во двор вышла бабушка с маленькой собакой. Собака тянула поводок, бабушка еле поспевала.
Марина достала чайник. Включила. Пока вода грелась, развернула газету. Кружка была целая, ничего не отбилось в дороге.
Она поставила её на подоконник. Рядом положила ключи. Новые, блестящие, с жёлтым брелоком, который дала хозяйка.
Чайник щёлкнул. Вода вскипела.
Но Марина взяла не старую кружку. Она открыла пакет и достала новую, тёмно-зелёную, с матовым покрытием. Налила чай. Поднесла к губам.
Горячий. Чуть горьковатый. Свой.
Старая кружка стояла на подоконнике и смотрела отбитым краем во двор. Туда, где бабушка с собакой уже скрылись за гаражами, и фонарь загорелся рыжим, хотя было ещё светло.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: