Ночью она взяла его руку и положила туда, куда сочла нужным. Утром он не смотрел ей в глаза. Не от стыда. От удивления.
Матвей Корсун приехал в среду, после обеда, когда жара чуть спала и пыль на дороге осела. Конь у него был гнедой, сбруя добрая, сам он в мундире, хотя мундир можно было и снять: дело домашнее, не смотр. Но он не снял. Ульяна заметила это сразу, как вышла на крыльцо. Человек, который держит мундир там, где его никто не требует, либо очень гордый, либо очень неуверенный. Она ещё не знала, которое из двух.
Отец встретил гостя во дворе, обнял, повёл в дом. Ульяна шла следом. Никто её не звал и не гнал. Так было устроено: она должна была присутствовать, но не вмешиваться. Молчать и быть видной. Эту науку она усвоила давно и не любила её.
За столом сидели долго. Говорили о лошадях, о видах на урожай, о том, как в прошлом году Хопёр вышел из берегов и снёс мост у Новохопёрска. Матвей говорил спокойно, без хвастовства, отвечал по делу. Ульяна слушала и ела. Он ни разу не посмотрел на неё дольше, чем нужно. Это было вежливо. И немного обидно.
После ужина вышли на воздух. Отец закурил трубку, Матвей стоял рядом. Ульяна присела на ступеньку крыльца чуть в стороне. Вечер был тихий, пах скошенной травой и чем-то горьким с реки. Мать убирала со стола и время от времени выглядывала в окно с таким видом, будто боялась пропустить что-то важное.
Отец сказал просто, без предисловий:
— Ну вот, Матвей Степанович. Договорились. Через три недели и обвенчаем.
Матвей кивнул. Серьёзно, как кивают на что-то решённое.
Ульяна не пошевелилась. Смотрела на огонь в трубке, на то, как тлеет табак, как крошечный красный уголёк живёт и гаснет. Её никто не спросил. Но она и не ждала. Так было устроено, и она это знала. Злости не было. Было что-то другое, тихое и твёрдое, как камень под снегом.
Матвей остался на три дня. Ночевал во флигеле, ел за общим столом, помогал по двору. Не напоказ помогал, а так, будто иначе и не умел. Видел незапряжённую телегу и запрягал. Видел колодезную цепь с надломленным звеном и чинил. Ульяна смотрела на это без умиления. Хорошие руки есть у многих. Это ещё ничего не говорит о человеке.
На второй день он попробовал с ней заговорить. После обеда, когда отец ушёл вздремнуть, а мать хлопотала в летней кухне. Матвей остановился у забора, где Ульяна срезала сухие стебли с кустов смородины, и сказал:
— Дом у вашего батюшки справный.
Она срезала ещё один стебель. Сказала, не поворачиваясь:
— Знаю.
— Я имею в виду, что у него руки хорошие. Всё сделано крепко.
— И это знаю.
Он помолчал. Потом спросил:
— Вы всегда так разговариваете?
Она повернулась. Посмотрела на него прямо, без улыбки и без враждебности.
— Как?
— Коротко.
— Когда говорить не о чем, длинно не получается.
Он не обиделся. Просто кивнул и отошёл. Большинство мужчин на такое кривились хотя бы чуть. Этот не счёл нужным. Ульяна смотрела ему в спину и думала, что не понимает его. Не понимать она умела терпеть. Но здесь что-то цеплялось.
На третий день, уже к вечеру, отец позвал её к себе. Сел за стол, сложил руки, посмотрел серьёзно.
— Матвей Степанович человек достойный. Из хорошего рода, служит честно, хозяйство ведёт. Ты понимаешь, что тебе такого не каждый день предлагают?
Ульяна стояла у двери. Спросила:
— Он сам хотел?
Отец нахмурился.
— Что значит «сам»? Мы договорились по-хорошему, по-людски.
— Ты договорился. Я спрашиваю: он сам хотел меня в жёны, или ему тоже сказали «так надо»?
— Ульяна.
— Я просто спрашиваю, батя.
Отец помолчал. Потом сказал, уже без строгости, устало:
— Иди.
Она вышла. Постояла на крыльце. На небе уже зажглась одна звезда, ещё бледная, неуверенная. Ульяна смотрела на неё и думала: вот так же и она здесь. Есть. Видна. Но никто не спросил, хочет ли она светить.
Флигель был в конце двора, за баней. Окно в нём светилось. Она постояла ещё немного. Потом пошла.
Он не спал. Сидел на лавке у окна, снял наконец мундир, остался в рубахе. На столе стояла свеча. Когда она вошла, он обернулся быстро, как человек, которого застали врасплох, но не испугали.
— Ульяна Фёдоровна?
Она закрыла дверь. Прошла к столу, задула свечу. В темноте было тихо. Слышно только, как за стеной возится в клетке отцовский перепел.
Матвей не двигался. Ждал.
Она нашла его руку в темноте. Взяла. Подержала секунду, давая ему понять, что он может убрать, если хочет. Он не убрал. Тогда она положила его руку туда, куда сочла нужным.
Он выдохнул. Коротко, почти беззвучно.
Больше она ничего не объясняла.
Утром он не смотрел ей в глаза за завтраком. Не опускал взгляд, не краснел. Просто смотрел куда-то в сторону окна, в сад, где уже вовсю шумели воробьи. Ел молча. Мать подкладывала ему пирог и была довольна. Отец говорил о чём-то своём.
Ульяна ела и наблюдала за ним исподтишка. Он выглядел так, будто решал в уме задачу, которую никто не задавал. Сосредоточенно и немного растерянно.
После завтрака он должен был уезжать. Конь был уже выведен, вещи собраны. Отец вышел проститься. Матвей пожал ему руку, потом сказал что-то тихо, вполголоса. Ульяна стояла у крыльца и слышала только обрывки, но одно слово разобрала чётко: «погодим».
Отец удивился. Переспросил. Матвей повторил:
— Погодим со свадьбой, Фёдор Иванович. Дайте ещё время.
— Да что за время? Всё же решено.
— Не всё. — Матвей помолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтоб она сама сказала «да». Не вы за неё, а она.
Отец посмотрел на него как на человека, который несёт что-то необязательное. Пожал плечами. Сказал: «Как знаешь, казак, твоё дело». И пошёл в дом.
Матвей обернулся. Посмотрел на Ульяну. Первый раз за утро посмотрел прямо. Ничего не сказал. Сел на коня и поехал.
Она стояла и смотрела, как он уезжает. Пыль поднималась за конём и оседала медленно. Солнце было уже высоко. Где-то в саду кричала иволга, и этот крик был такой острый, такой живой, что хотелось зажмурить глаза.
Ульяна не зажмурилась.
Смотрела до тех пор, пока дорога не стала пустой. А потом скажет «да». Не сейчас. Не потому что отец договорился. Она сама решит. Это, между прочим, разные вещи.