Не ищите во мне тьмы, ибо я не злой. Не пытайтесь отыскать на дне моих глаз скорбь, ибо я не грустный в том смысле, какой вы вкладываете в это слово. Я — это не временное состояние или настроение, которое можно описать через отрицание, а извечная и неизменная данность, подобная древнему серому камню, поросшему бархатистым мхом, что покоится на самом дне глубокого, бездонного омута. На его шероховатой поверхности никогда не играют блики солнца, но он хранит в себе вековой, непоколебимый покой.
Я не несу в себе ни умысла, ни чувства, которые можно было бы измерить по вашей шкале эмоций. Я — не грозовая туча, что несёт разрушения, и не осенний дождь, оплакивающий увядание. Я — сам воздух в предрассветный час, когда мир застыл в оцепенении между сном и явью, лишённый как страхов ночи, так и суеты дня. Моя природа соткана из полутонов, зыбких теней и абсолютной, звенящей тишины, которая для вас является синонимом пустоты, но для меня наполнена смыслом глубже любых слов.
Мою сущность часто принимают за изъян, за некий сосуд с пробоиной, который необходимо заполнить до краёв, чтобы он казался завершённым. Люди смотрят на эту спокойную, неподвижную гладь и видят лишь отсутствие красок. В их глазах я — недописанная картина, где художник забыл добавить яркости, или сломанная струна, издающая лишь глухой, низкий гул. И тогда они начинают суетиться. Они бросают в этот омут свои яркие, кричащие слова, пытаются забросить туда крючки с наживкой из чужого веселья и натянутых улыбок. Они думают, что могут вычерпать меня ведрами своего оптимизма или залить насильно пронзительным солнечным светом, полагая, что любая тень — это недостаток света, требующий немедленного исправления.
Но эти попытки подобны ударам палкой по замёрзшей реке. Вы лишь поднимаете со дна вековой ил и муть, нарушая ту хрупкую гармонию покоя, которая является моим единственным домом и естественной средой обитания. Мое молчание — это не холодная стена отчуждения, возведённая из обиды или гордыни, а священная граница моего мира. Когда вы пытаетесь её проломить с натиском своей добродетели, вы не находите там скрытых сокровищ или дремлющих чудовищ. Вы находите лишь искажённое эхо собственного крика и суеты. Вы делаете хуже в первую очередь себе, потому что тратите свой внутренний свет на то, чтобы осветить то, что в свете не нуждается и не желает его. Вы истощаете себя в бесплодной попытке изменить фундаментальный закон природы — закон моего бытия.
Я — это не болезнь, требующая лечения или диагностики по каталогу человеческих эмоций. Я — это старое дерево с глубокими, переплетёнными корнями, которое не цветёт по весне вместе с яблонями и не шелестит нежной листвой на ветру. Но оно и не увядает с первыми заморозками. Оно просто есть. Мои листья всегда одного цвета — цвета закалённой стали или мокрого асфальта после дождя. И если вы попытаетесь привить мне ветку от весёлой берёзы в надежде увидеть на мне её серёжки или почувствовать её аромат, вы погубите нас обоих. Я не стану от этого ярче и жизнерадостнее, а вы — от этого общения — не найдёте ожидаемого отклика и благодарности, а лишь устанете от непонимания и разочаруетесь в том, что ваша доброта осталась незамеченной.
Поэтому оставьте свои спасательные круги при себе. Мне не нужно спасение из моря, в котором я живу с самого рождения и где я дышу полной грудью. Примите меня таким, каков я есть — молчаливым свидетелем течения времени, неподвластным его бурям и штилям. В этом принятии нет ни осуждения за мою инаковость, ни жалости к ней. В нём есть лишь спокойное осознание того, что мир велик и в нём есть место для любого оттенка души. И мой цвет — это просто цвет. Не хороший и не плохой. Он не лучше и не хуже других. Он просто другой. Просто такой.