Мой личный рейтинг лояльности к банку упал до критической отметки. Четыреста двадцать баллов из тысячи. Ниже падать некуда — там только зона дефолта и вечный покой. Я был жив, но чувствовал себя как просроченный кредит.
Меня зовут Антон. Мне тридцать четыре года. На моем запястье вибрировали смарт-часы последней модели, купленные в рассрочку на двенадцать месяцев ради жалких пяти бонусных пунктов. Сегодня вечером корпоративный ужин в модном лофте с видом на Сити. Цель проста: закрыть сделку с «Газпром-нефтью». Если подпишем контракт — мой годовой бонус покроет долг по кредитке. Если нет... Об этом думать не хотелось. В кармане пиджака лежал телефон, который каждые пять минут присылал уведомления о нулевом балансе.
Лофт встретил меня запахом дорогого парфюма и фальшивым смехом. Официант сунул мне поднос с устрицами. Я взял одну машинально, просто чтобы занять руки. Я стоял у панорамного окна, сжимая в руке смартфон с пустым экраном, и смотрел на огни города, который высасывал из меня деньги быстрее, чем я успевал их зарабатывать.
За столом сидел он. Клиент. Седой мужик лет шестидесяти, похожий на старого советского профессора, случайно попавшего на светскую тусовку. Он пил водку, закусывая хрустящим соленым огурцом, и плевать хотел на мои презентации на экране макбука. Я же давился минералкой без газа. Разговор буксовал. Я смотрел на его часы Patek Philippe за миллион долларов и понимал: он видит во мне не партнера, а мелкого барыгу, пытающегося впарить ему облачный софт для оптимизации логистики. Мой пульс участился. Боль в затылке стала невыносимой. Рейтинг лояльности банка моргнул красным уведомлением: «Риск неплатежеспособности».
Подали десерт. Тирамису выглядел как кусок пенопласта, политый кофейным сиропом. Старик отложил вилку, вытер рот жесткой льняной салфеткой и посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжелым, рентгеновским. Он видел всё: мою ипотеку, страх перед коллекторскими звонками матери, бессонные ночи над сметами.
— Слушай, Антоха, — сказал он хрипло, и слово «Антоха» прозвучало так дико в этой стерильной атмосфере, что я вздрогнул. — Ты хороший парень. Но ты какой-то... неживой. Трясёшься тут весь. Боишься? Так не бойся. Жизнь одна. Вот смотрю я на тебя и вижу цифры. Зарплата, KPI, этот твой... рейтинг. А человека не вижу.
Он полез во внутренний карман пиджака. Мое сердце пропустило удар. Сейчас достанет визитку конкурента или просто пошлет меня нахер. Вместо этого он вытащил тяжелую ручку Montblanc с золотым пером. Не говоря больше ни слова, он размашисто расписался на бумажной салфетке.
— Держи. Контракт твой. Бумажный. Завтра пришлёте курьером оригиналы.
Он протянул мне руку через стол. Сухая ладонь. Настоящая. Не холодная гладь экрана смартфона. Я пожал её. Молча встал из-за стола. Коллеги провожали меня удивленными взглядами, кто-то крикнул: — Вы чего там застряли?
Я ничего не ответил. Просто вышел на балкон. Холодный октябрьский воздух обжег легкие. Дрожащими пальцами я достал пачку сигарет (хотя бросил год назад). Щёлкнул зажигалкой. Глубоко затянулся. Горло обожгло едким дымом. Это было реальное ощущение. Физическая боль была настоящей. Она перебила головную боль от стресса. Я смотрел на свой мертвый телефон. Экран погас. Баланс оставался нулевым. Но внутри что-то щелкнуло. Иллюзия контроля рассыпалась в пепел вместе с окурком.
Я выбросил сигарету вниз, в бетонную пропасть двора-колодца. — Уже иду, — ответил я коллеге, чувствуя вкус табака и странной, горькой свободы одновременно. — Иду подписывать мир.
И впервые за полгода улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но она была моей.