2.2. Очерки Кима Иванцова «Краснодонские мальчишки» (стр. 9–59), часть 1

1. ВСТУПЛЕНИЕ

В сентябре 1942 года во временно оккупированном немецко-фашистскими захватчиками небольшом шахтерском городке Донбасса Краснодоне начала действовать подпольная комсомольская организация. Назвали ее, как предложил один из юных мстителей Сергей Тюленин, красивым и гордым именем — «Молодая гвардия».

1942 год — очень тяжелое для нашей Родины время. День и ночь шли кровопролитные бои на всем огромном советско-германском фронте. Особенно напряженными и ожесточенными они были в двух районах: на юге — здесь начиналась битва за Кавказ, и на Волге — на берегах великой русской реки разворачивалось невиданное по своим масштабам сражение. Хвастливая гитлеровская пропаганда на весь мир трубила: дни Советской России сочтены.

Но Красная Армия, советский народ делали в тот трудный час все, что было в человеческих силах, чтобы выстоять, измотать врага. Население оккупированных областей, стремясь приблизить час победы над захватчиками, чинило им сопротивление. Росло партизанское движение.

Старшему из молодогвардейцев, Михаилу Шищенко, было тогда двадцать пять лет, а самому младшему, Радику Юркину, — четырнадцать. В основном же в «Молодую гвардию» входили юноши и девушки в возрасте шестнадцати—восемнадцати лет, вчерашние учащиеся средних школ города и близлежащих поселков.

Юные патриоты вели устную политическую пропаганду среди населения, печатали и распространяли листовки, сжигали предназначенный для отправки в Германию хлеб, освобождали из лагерей наших военнопленных, уничтожали оккупантов и предателей.

Молодогвардейцы сорвали намерение захватчиков организовать в Краснодоне мастерские для ремонта боевых машин. Устроившись по заданию своего штаба на электроподстанцию, подпольщики вызывали перебои в подаче электроэнергии. Это явилось одной из причин, не позволившей фашистам возобновить работу угольных шахт.

Подлое предательство и последовавшие вслед за ним аресты прервали деятельность «Молодой гвардии». Нечеловеческими пытками оккупанты надеялись сломить патриотов. Однако никто не просил пощады, не встал перед врагом на колени.

Я знал многих из этих славных ребят, ведь только в нашей средней школе № 4 имени К. Е. Ворошилова учились четырнадцать будущих молодогвардейцев. Как сейчас вижу высокого, стройного, полного безудержной энергии Ивана Туркенича, ловкого и озорного Сергея Тюленина, рассудительного и вежливого «профессора» Ивана Земнухова, жизнедеятельного, начитанного и прямодушного Олега Кошевого, заботливого и верного товарища, охотно взваливавшего на себя общественные нагрузки Виктора Третьякевича.

На протяжении многих лет я общался также с Любой Шевцовой. Она не была красавицей — эта невысокая, говорливая, с темно-каштановыми, слегка вьющимися волосами дивчина. Но во всем ее облике: и в ладной фигуре, и в располагающей к доверию улыбке, и в голубых глазах, в которых иногда появлялась задумчивость и в которые хотелось смотреть и смотреть, постоянно присутствовало что-то такое, что притягивало к ней сверстников, заставляло искать ее расположения.

Шевцова училась в той же школе, что и я. Первоначально мы были в одном классе, затем в параллельных. Она дружила с моей сестрой Ниной, часто бывала у нас дома. Наверное, в силу особенностей своего характера Люба предпочитала мальчишечьи компании и потому нередко участвовала во многих наших забавах и проделках. Певунья и танцорка, сообразительная и острая на язык, отчаянная и бесстрашная, она была своей, равной в любом мальчишеском коллективе.

Однажды Люба Шевцова влезла на школьную крышу и на виду у замерших от восторга ребят сделала «ласточку». Вместе с нами совершала она далекие загородные прогулки, прыгала в воду с высокого обрыва, лазила по деревьям, могла собственноручно дать сдачи задиристому мальчишке. Словом, как удачно охарактеризовал ее Александр Фадеев, «Любка Шевцова — это Сергей Тюленин в юбке».

Подпольщица Люба участвовала в самых дерзких операциях, отличалась бесстрашием, решительностью, находчивостью. Она горячо верила в нашу победу. «Я люблю жизнь, — передала Люба на волю перед казнью. — Впереди у советской молодежи еще не одна весна и не одна золотая осень. Будет еще чистое голубое небо и светлая лунная ночь. Будет еще очень хорошо на нашей дорогой, всеми нами любимой Советской Родине».

Изувеченная врагами, стояла Люба перед дулом фашистского автомата. Напрасно ждали палачи, девушка не думала просить о пощаде. Она и в эти последние минуты жизни нашла в себе силы остаться такой, какой знали ее всегда: гордой, смелой, озорной. Сняв с плеч старенькое темно-синее пальтишко, презрительно бросила его в лицо полицая:
— Возьми, Иван, на память!

Отважные подпольщики погибли молодыми, а некоторые из них совсем юными. Потому навсегда молодыми остались они для меня.

Они ушли из жизни. Но я по-прежнему часто вижу их. В школьной комнате боевой славы, в кино или на страницах газет и книг. На знакомой улице родного города: бронзовые молодогвардейцы навечно застыли в бессменном карауле.

Нередко наши встречи проходят в краснодонском государственном музее «Молодая гвардия» — здесь собраны и любовно сберегаются интересные документы, уникальные фотографии, личные вещи подпольщиков, а также многочисленные произведения искусства, рассказывающие о жизни и борьбе юных героев Краснодона.

Чем дальше отдаляется героическое и трагическое время Великой Отечественной войны, тем ярче и величественнее предстают перед нами дела краснодонских подпольщиков, тем полнее раскрывается пламенный патриотизм, несгибаемое мужество, беззаветная преданность делу социализма непокоренных сыновей и дочерей Советской Отчизны. То, что они сделали, называется коротким, но емким словом — подвиг. Они совершили его во имя победы над фашистскими поработителями, во имя жизни.

Но годы делают и другое — растворяют в туманной дали отдельные эпизоды и даже целые страницы жизни молодогвардейцев. А события эти зачастую очень важны, ибо отвечают на многие интересующие нынешнего молодого человека вопросы: откуда черпали молодогвардейцы силы, как они стали героями?

Вот почему я считаю, что каждый, кто помнит, как они росли, чем увлекались, как относились к дружбе и товарищам, что их волновало, — словом, кто хранит в памяти хотя бы малейшую крупицу того, как будущие подпольщики готовили себя к подвигу, обязаны рассказать об этом.

Светлой памяти моих земляков, друзей и товарищей золотого детства и опаленной войной юности посвящаю эту книгу.

2. СЛОВО О ДРУГЕ

Листая пожелтевшие страницы…

За сорок с лишним лет многое забылось. Но то, что не удержала память, в некоторой степени восполняют дневники. Пристрастил меня к ним старший брат Дмитрий: он каждый день подолгу и старательно что-то записывал. Однажды между нами состоялся примерно такой разговор.

— Что ты все пишешь? — спросил я, указав на «столистовку» — толстую тетрадь в клеенчатом переплете.

— Веду дневник, — ответил Дмитрий.

— Какой дневник?

— Обыкновенный, в который записывают события дня.

— А ты что, Пушкин?

— При чем тут Пушкин?

— Так дневники пишут только писатели и путешественники.

Брат рассмеялся:

— Дневники ведут все, кто хочет… и у кого хватает терпения. Можешь и ты попробовать.

Вот так все началось.

В 1941 году, после вступления в партизанский отряд, я отдал дневники маме. А летом 1942 года, уходя из Краснодона, зарыл их в палисаднике, предварительно замотав в клеенку и упаковав в ящик. Весной 1943 года, возвратившись в Краснодон, отрыл свой «клад». Тетради хорошо сохранились.

И вновь передал их маме, у которой дневники находились все годы, пока я был на фронте и служил в Советской Армии в послевоенное время.

Дневники школьных лет — это толстые и тонкие тетради, разнокалиберные блокноты, сшитые листки бумаги. Я записывал все, чем жил и занимался, что волновало меня и моих товарищей. Не мог я тогда знать, что многие из тех, с кем вместе ходил в школу, сидел за одной партой, отдыхал в пионерском лагере, гонял по пыльным краснодонским улицам тряпичный мяч, станут со временем известны всей стране и даже миру как бесстрашные подпольщики.

Я листаю пожелтевшие страницы, и в памяти всплывают события далеких школьных лет, встает образ небольшого мальчугана в сбитой на затылок кепке, из-под которой выбиваются светлые непричесанные волосы. Под распахнутым потертым пиджаком виднеется майка-безрукавка. На брючном ремне поблескивает самодельная медная бляшка в виде орла — предмет особой гордости парнишки и источник постоянной зависти его сверстников. Вздувшиеся на коленях ношеные-переношеные штаны, как и пиджак, были непомерно широки — наверное, имели раньше другого хозяина.

Таким я впервые увидел Сергея Тюленина. Было это летом 1938 года. Мы в тот год оба закончили четвертый класс.

Забегая несколько вперед, скажу, что в пятом и шестом классах внешний вид Тюленина не претерпел сколько-нибудь заметных изменений.

Но в седьмом дело обстояло иначе. Одежда, правда, по-прежнему доставалась Сергею от старших членов семьи, но теперь она была аккуратно залатанной, чистой, выглаженной. Ботинки уже не зашнуровывались первым попавшимся под руку куском проволоки или шпагата и были начищены до блеска.

Как большинство наших ребят, Тюленин любил купаться в реке, прыгал «ласточкой» с обрыва, отчаянно нырял, имел добрый десяток рогаток, стреляющие горохом пистолеты, различной конфигурации сабли, обожал голубей, собак.

Общность мальчишеских интересов, взглядов и стремлений все больше и больше укрепляла обоюдную привязанность и вскоре переросла в дружбу. На улице мы всюду были вместе. А когда начался новый учебный год, пошли в одну школу.

Детство Сергея было далеко не безоблачным. Семья у Тюлениных большая — десять детей. А работал один отец Гавриил Петрович, старый, к тому же больной человек. Повзрослев, Сергей остро переживал материальные затруднения родителей и всячески старался хоть чем-нибудь помочь семье. Но много ли мог он сделать в свои пятнадцать лет!

Помнится, в седьмом классе Тюленин пытался поступить в училище трудовых резервов — тогда они только организовывались.

— Одним ртом в семье будет меньше, — так объяснил он свое решение. Некоторые ребята, в том числе и я, присоединились к Сергею. Нас объединяло желание поскорее стать взрослыми. Кто не мечтает об этом в четырнадцать-пятнадцать лет!

Девятого октября 1940 года, с надеждой записаться в ремесленное училище, отправились мы в городской Совет депутатов трудящихся.

— Вы учитесь? — спросил высокий, как показалось, хмурый и сердитый мужчина, ведающий набором.

— Ага, — поспешно выпалил Сергей, полагая, что это поможет.

Ни о чем больше не спрашивая, работник горсовета вышел из-за стола, расправил пышные, как у Буденного, усы, откашлялся. Минуту смотрел на нас внимательным изучающим взглядом. Потом неожиданно скомандовал:

— Кру-гом! В школу шаг-о-ом марш!

Мы взмолились:

— Да вы только послушайте…

— Выполнять команду!

Сергей шмыгнул носом, разочарованно сжал тонкие губы и первым уныло побрел к выходу.

3. ОРЕЛ

Молодого шахтера, озорного, удивительно похожего на киноартиста Петра Алейникова, звали Пульо. Почему именно Пульо, что означало это странное прозвище, я уже не помню. Не сохранил в памяти ни его имени, ни настоящей фамилии. Вечерами около клуба имени Горького Пульо собирал ватагу ребят и демонстрировал свои актерские способности, под собственный аккомпанемент на гитаре пел цыганские романсы, танцевал, декламировал стихи. А то, подражая манерам и голосу Вани Курского, поразительно точно воспроизводил многие сцены из любимого тогда фильма «Большая жизнь».

Но славился он не только этим. Пульо был одним из признанных мастеров татуировки, разукрашивал ребят умопомрачительными изображениями русалок, львов, кошек, а также всевозможными надписями вроде: «С ранних лет счастья нет» или «Не забуду мать родную».

— Что желаете? — в изысканно вежливом поклоне прогнулся передо мной Пульо, когда я, поддавшись соблазну, рискнул однажды украсить свое тело наколкой.

— Мне орла, небольшого орла на руку, — дрожащим голосом, опасаясь, что Пульо откажет, ответил я.

Пульо без лишних слов окунул в бутылку с черной тушью связанные в пучок иголки, принялся за работу. Орудовал он быстро, уверенно, иглы вонзал энергично, и совсем скоро я пожалел, что решился на это «художество». Однако отступать было поздно, да и стыдно. Чтобы не смалодушничать, закусил губу, с нетерпением ожидал окончания добровольной экзекуции. Рука, исколотая иглами, на глазах опухала и горела огнем.

— Ну вот, рисуночек готов, — произнес наконец Пульо.

Облегченно вздохнув, я быстро уступил место Сергею.

Невысокий, худенький, в старой застиранной майке, он не произвел на Пульо впечатления. Желая уточнить, «мастер» обратился к Тюленину:

— И вы, сеньор, решили украсить себя произведением искусства? Что желаете? Девичью головку? Обезьяну? А может, витязя в тигровой шкуре?

«Сеньор» густо покраснел, но ответил твердо, без колебаний, как о давно решенном:

— Мне тоже орла. Только большого. На всю грудь.

Он тут же, не мешкая и не ожидая приглашения, снял майку, лег на молодую зеленую траву. Закинув за голову руки, упрямо добавил:

— Вытерплю, можешь не сомневаться.

Добрый час разрисовывал Сергея Пульо. Старался изо всех сил. Пораженный терпением клиента, он решил ускорить темп и потому не делал перерывов, как обычно при подобной большой работе. Только время от времени вытирал вспотевший лоб.

Орел получился на славу. Могучие крылья сильной, смелой птицы заняли грудь и концами едва не доставали плеч. Гордая голова с острым горбатым клювом и скошенными в сторону глазами навечно заняла место в самом центре груди Сергея. На орле выколото каждое перышко, даже пух. Можно представить, какую боль причинило это парнишке.

Когда работа была окончена, Пульо поднялся, распрямил спину, смахнул со лба и шеи обильную испарину. Довольно улыбаясь, помолчал. Затем хлопнул по плечу шатающегося от боли и нервного перенапряжения Сергея, сказал с уважением, без обычных шуточек-прибауточек:

— Завидую твоему терпению, пацан. К твоей воле да еще б орлиную силу!

Знал бы Пульо, какие испытания вынесет этот хрупкий парнишка!

3. НОВЫЙ ТОВАРИЩ

Двенадцатого мая 1940 года я записал в дневнике: «Вместе с Сергеем Тюлениным был сегодня в клубе Ленина, где проходила районная олимпиада детского творчества… На олимпиаде с чтением своих стихотворений выступили четыре школьных поэта».

Память сердца!

Хорошо помню тот день.

…На небольшую клубную сцену вышел среднего роста, широкоплечий, розовощекий ученик. Русые волосы старательно зачесаны на левую сторону. Большие, с длинными ресницами глаза добродушно и ясно смотрят на публику, среди которой, как видно, немало его друзей и знакомых. Отутюженный костюм, до блеска начищенные туфли, белоснежная рубашка. Все сидело на нем ладно, празднично.

Юный поэт, слегка поклонившись, широко улыбнулся. И тут же густо покраснел. Как видно, оробел от непривычной обстановки. Кашлянув раз-другой, он срывающимся от волнения голосом стал быстро декламировать свои стихи. Постепенно голос окреп, чтение стало походить на задушевный разговор с залом:

И рыбу я люблю ловить
Со школьными друзьями,
На берегу уху варить
С картошкой, с карасями,
Люблю я шелест камыша,
И взлет днепровской чайки,
И всплеск веселого весла
Поющего рыбалки…

И вот уже в зале слышатся возгласы:
— Молодец!
— Бис!
— Давай еще!

Раздумывая, поэт сморщил высокий лоб, отчего густые брови почти сошлись у переносицы, образовав сплошную линию.
— Е-ще, е-ще! — требовал зал.
— Добрэ, згоден, — решительно вскинул голову, — «Щаслывэ жыття». Цього вирша я напысав украинською мовою…

Сергей дернул меня за рукав:
— Здорово, а? Нужно с ним познакомиться.

Встреча неожиданно состоялась на следующий день.

Тюленин, я и еще несколько мальчишек бесцельно бродили по аллеям парка. Подойдя к бильярдной, Сергей от нечего делать сломал подвернувшуюся под руку ветку кустарника. Тотчас на него коршуном налетел невесть откуда появившийся парень.

— З-зачем л-ломаешь! — возбужденно выпалил он с легким заиканием.

Сергей резко повернулся, крепко сжал кулаки. Однако, узнав вчерашнего поэта, опустил руки и сконфуженно произнес:
— Невзначай вышло. А ты сразу — орать…

Полные губы паренька расплылись в миролюбивой улыбке.
— Ну, если нечаянно, п-прощаю. — Протянул руку, представился: — Олег Кошевой.

Разговорились.
— Ты любишь книжки читать? — спросил Олег.
— А то как же! — отозвался Сергей.
— Мне очень нравится капитан Немо.
— Нерусский, что ли?
— Да ты «Двадцать тысяч лье под водой» читал?
— Не… А что, интересно?
— Еще как! — воскликнул Кошевой. И тут же принялся рассказывать о приключениях знаменитого капитана.

Сергей слушал с интересом. Потом вставил:
— А я про Чапаева и Щорса знаю.
— Кто же не читал о них книг.
— Гм…
Оба умолкли.
— У меня дома много книг, — первым нарушил молчание Олег.
— Как в библиотеке?
— Ну, не совсем… Вот у Вали… у той на самом деле как в библиотеке.
— У какой Вали?
— Борц. Я у нее часто беру книги.

Тюленин и Кошевой жили в противоположных частях города, учились в разных школах, потому встречались не часто. Сергея, как и меня, поражала в Олеге осведомленность. Он всегда знал, о чем пишут пионерские и комсомольские газеты и журналы, мог бесконечно рассказывать о прочитанных книгах, о красоте Днепра, на берегу которого жил до переезда в Краснодон. Он буквально часами декламировал свои и чужие стихи. Словом, от Олега мы всегда получали массу самых различных сведений.

Никогда не приходилось нам видеть Кошевого расхлябанным, небрежно одетым. Всегда неизменная подтянутость, аккуратность.

Все это: и желание получше узнать окружающий тебя мир, и опрятность в одежде нового товарища — не прошли для Сергея незамеченными. У него появилось желание подражать Олегу.

Став взрослее, я понял главное в Олеге: глубокую нравственность его натуры. Она проявлялась и в поведении на улице, и в отношении к товарищам, старшим, и, конечно же, в пионерских, затем комсомольских делах. Духовные качества, воспитанные семьей и школой, заставляли его жить, постоянно чувствуя ответственность за собственные дела и поступки товарищей, в большом и малом следовать высоким идеалам.

Когда начались аресты молодогвардейцев, Елена Николаевна Кошевая сожгла дневники и тетради со стихами сына. Другого выхода, к сожалению, не было. Но среди книг и вещей случайно сохранилось несколько тетрадных листков. Они-то и донесли до нас поэтическую душу комиссара молодогвардейцев.

Писать стихи Олег Кошевой начал в десятилетнем возрасте. Семья жила тогда в Ржищеве, небольшом, утопающем в зелени садов украинском городке. Сказочная природа Ржищева, безудержные соловьиные трели, могучий и гордый Днепр — именно они разбудили душу мальчика. Олег потянулся к перу и свои впечатления стал выражать в стихах:

Я Ржищев крепко полюбил
За то, что дивно он красив,
За то, что в нем впервые я
Увидел красоту Днепра.

<center>Сергей Тюленин (первый слева в первом ряду) среди учеников художественной самодеятельности клуба имени А.М. Горького</center>

Многие в детстве и юности пишут стихи. Они помогают лучше почувствовать и понять прекрасное. Олег Кошевой в своих стихотворениях прославлял социалистическую Родину, давшую ему и его сверстникам счастливое беззаботное детство, славил красоту души советского человека, воспевал труд матерей и отцов; он писал о радости жить и видеть, как все вокруг преображается, хорошеет.

Большинство сохранившихся стихов написаны Олегом в Краснодоне, в дни войны. Все они проникнуты искренностью, душевной чистотой, ненавистью к фашистским захватчикам, великой верой в победу нашего правого дела:

На нашу гордую и милую,
На наш любимый, тихий край,
На нашу Родину счастливую
Напал фашистский негодяй.Но мы клянемся, патриоты,
Своею юною душой:
Не пощадим и жизни нашей,
Чтоб уничтожить всех врагов.

Из любви к Родине родилась ненависть к врагу, определившая всю оставшуюся жизнь этого юноши. Стихи, как легко заметит читатель, литературно несовершенны. Но они привлекают нас прежде всего возможностью узнать, что волновало Олега, о чем он думал, как относился к происходящим событиям. Кем бы ты стал, мой товарищ детства? Учителем? Садоводом? Может, инженером-геологом, как твой дядя Николай Николаевич, дружбой с которым ты так гордился? Не знаю. Но я твердо уверен — ты был бы человеком с совестью. А это главное. Ибо совесть — компас человеческой души. Суровое военное время велело ему, как и всему поколению, которое позже назовут огненным, выбрать только одну дорогу, из всех профессий избрать единственную — защищать социалистическую Родину.

В музее «Молодая гвардия» хранится отчет о работе молодогвардейцев, составленный командиром юных подпольщиков Иваном Туркеничем в апреле 1943 года, вскоре после освобождения Краснодона. Рассказывая об обстановке, которая сложилась в городе в августе-сентябре 1942 года, Туркенич писал: «…Сразу же после прибытия гестапо начались массовые аресты коммунистов, комсомольцев, орденоносцев, старых красных партизан. Всех их расстреливали…

В эти дни кровавого фашистского разгула гестаповцев и зародилась наша «Молодая гвардия». Инициатором был Олег Кошевой… Мы создали штаб руководства организации… Олега избрали комиссаром, меня — командиром, Тюленина Сергея — начальником штаба…»

В том же 1943 году Туркенич рассказывает о комиссаре молодогвардейцев: «Надо было видеть, как Олег Кошевой, который был моложе меня почти на шесть лет, руководил нашей выросшей, разветвленной организацией. Мы работали с Олегом дружно, постоянно советовались, и я часто удивлялся его ясному, живому уму, организаторским способностям и неугасимому боевому духу…»

Избитый и истерзанный фашистами, поседевший от их пыток, Кошевой на вопрос начальника ровеньковской районной полиции Орлова, что заставило его организовать отряд, ответил:
— Любовь к Родине и ненависть к вам, изменникам!

Однажды Тюленин, многозначительно взглянув на своего одноклассника Ковалева, загадочно произнес:
— Мы с Толькой провернем. Ну, словом, постараемся.

Что и как сделают друзья, никто не знал. Но подпольщики были уверены: слов на ветер Сергей не бросает.

В тот же день Тюленин и Ковалев совершили первую вылазку к разрушенному зданию типографии районной газеты «Социалистическая Родина». По их расчетам, здесь обязательно должен быть шрифт. И они не ошиблись. Через несколько часов поиска среди битого кирпича и бетона, земли, металлоконструкций, всевозможного хлама ребята обнаружили первую отлитую из металла букву. Они запрыгали от радости, стали ощупывать и осматривать сор, тряпье, руками разгребали кучи мусора, битого стекла. Час за часом, день за днем. К концу недели по одной букве собрали несколько пригоршней шрифта. И когда принесли это добро в дом Жоры Арутюнянц, станок был готов: раму для него изготовил отец Георгия; основные металлические части — Володя Осьмухин.

В ночь на седьмое ноября 1942 года молодогвардейцы изготовили первые листовки. Вместе с другими подпольщиками набирал и печатал их Анатолий Орлов, ночи напролет просиживая в подвале при мерцающем свете коптилки.

Анатолий учился в нашей школе, часто бывал в одной компании со мной и Тюлениным.

5. ТОЛИК-ИНЖЕНЕР

Посетители музея «Молодая гвардия» с интересом рассматривают листовки и бланки временных комсомольских билетов, отпечатанные в подпольной типографии.

Сейчас трудно сказать, кто из молодогвардейцев первым высказал мысль изготовить печатный станок. Но доподлинно известно — необходимость в нем почувствовали все, кто переписывал от руки листовки. Утомительный и, главное, малопроизводительный труд надо было усовершенствовать.

Сама конструкция станка не вызывала больших затруднений — среди молодогвардейцев было немало юных техников. Главное, что волновало подпольщиков, — шрифт. Где достать настоящие типографские буквы?

…Ежегодно, а то и дважды в год в пионерской комнате у нас проводилась художественная выставка. На всеобщее обозрение выставлялись работы учеников с первого по десятый класс. Здесь наглядные пособия по физике, различные действующие модели, искусно расшитые полотенца, носовые платки и варежки, большие, написанные масляными красками картины и портреты, украшенные замысловатыми узорами шкатулки и рамки для фотографий, пеналы, забавные игрушки, гербарии, всевозможные коллекции. Все это расставалось и развешивалось на стенках, иногда от потолка до пола.

Помню одну такую выставку. Шум, толчея, безапелляционные суждения знатоков, восхищения, обиды на жюри.
— Вот куда смотри!
— Это Толькина картина?
— Я тоже могу так вышивать.
— Ваши приборы как заводские. Не отличишь.

В тот раз Тюленину и мне особенно понравились две картины: «Тарас Бульба» Анатолия Ковалева и «Чапаев с пулеметом» — ее нарисовал ученик параллельного класса Анатолий Орлов.

И посетители, и жюри сходились в одном: среди выставленных работ «Чапаев» — лучшая.

Все поздравляли Толика Орлова с заслуженным успехом.
— Спасибо, порадовал, — это говорит старая учительница.

Орлов, одетый по такому случаю в любимый и единственный синий костюм из «китайки», смущенно выслушивал похвалы, бормотал:
— Что вы, ребята, какой из меня художник. Так, ради интереса.

Насколько мне помнится, на многих школьных выставках картины Орлова назывались в числе лучших. Анатолий — активный общественник. Охотно участвовал в оформлении стенных газет, изготовлении и ремонте наглядных пособий, оборудовании предметных кабинетов. Но большую часть свободного времени все же отдавал технике, за что и получил прозвище «Толька-инженер». Его карманы и портфель постоянно были забиты всевозможными шестеренками, болтами и болтиками, кусками провода и металла. На подоконнике у Анатолия стоял электрифицированный макет зимнего Краснодона, на котором заманчиво искрился снег — посыпанная бертолетовой солью вата, а над зданием городского Совета алело красное знамя. В техническом кружке — том самом, в котором занимался Тюленин, — Анатолий увлекался изготовлением инструмента: делал отвертки, гаечные ключи, циркули, угольники, линейки, даже плоскогубцы. Все получалось у него добротным и красивым. На каникулах Орлов помогал ремонтировать школу — возился с дверными замками, водопроводом, водяным отоплением. У Анатолия, как у большинства юных техников, не все сразу ладилось. Однако он был упорным. При неудачах не скисал, не отступал. А начинал все сначала. Более старательно, более внимательно — стремился понять причину неудачи.

Орлов не «атаманил» среди сверстников, однако пользовался у них большим авторитетом, даже за пределами школы. Да и как было не уважать этого паренька, если он никогда не отказывался помочь, его не надо было ни о чем просить дважды.

Вечерами с помощью самодельного аппарата Анатолий демонстрировал для мальчишек своего двора и улицы «всамделишные» кинокартины.
— Нам можно? — нередко спрашивали взрослые.
— Приходите, места всем хватит, — отвечал Орлов.

Любил Анатолий песни. Пел их на улице и дома. Забывшись, выводил рулады даже на уроках. Больше других нравилась ему «Спят курганы темные». В зависимости от настроения он исполнял ее то чуточку с грустью, то звонко и задорно. Но всегда вдохновенно.

Дома, помогая маме по хозяйству (они жили без отца, и среди четырех братьев и сестер Анатолий был старшим), он частенько напевал о том, что

Не сынки у маменек
В помещичьем дому,
Выросли мы в пламени,
В пороховом дыму…

Когда началась война, Анатолий окончил семь классов. Раздумывать долго не стал — надо помогать фронту. И вскоре поступил слесарем в Центральные электромеханические мастерские. На работе им были довольны, поручали сложные задания. Однако Орлова это устраивало недолго.
— На фронт бы, как другие, — не раз высказывал он давнее желание.
— Не с твоим здоровьем, — узнав о намерении сына, запротестовала мать. — Там крепкие люди нужны. Да и годков тебе всего ничего.

Эти доводы все-таки не убедили. До сих пор никто толком не знает, как удалось ему, семнадцатилетнему, слабому здоровьем, уговорить райвоенкома. В апреле 1942 года Анатолия включили в группу краснодонцев, направляющуюся в 38-й отдельный комсомольский добровольческий инженерно-саперный полк 18-й армии — в то время он вел бои в районе реки Миус.

Незадолго до этого я встретился с Анатолием.
— В инженерные войска думаю податься, — с надеждой и гордостью объявил Орлов.
— В саперы, что ли? — удивленно переспросил я.
— Саперы — это так красноармейцев называют. А полк — инженерный. Потому что там машины всякие, аппараты.
— Уж лучше бы к нам, в истребительный батальон.
— Нет. Я технику люблю. В пехоте что — винтовка, автомат, ну, еще пулемет, граната. А в инженерных войсках есть над чем покумекать. Одни мины чего стоят.
— Если уж в армию, то на передовую. А сапер… он больше в тылу околачивается.
— Не скажи. Когда войска наступают — саперы впереди. Они пехоте и танкам дорогу расчищают. Мины снимают. Проходы в заграждениях делают. А то и доты вражеские подрывают.
— Но сейчас мы отступаем.
— Все равно саперы на самой-самой передовой. — И тут же пояснил: — Мосты кто взрывает? А дороги минирует? Завалы там всякие устраивает?..
— Откуда тебе все это известно? — удивился я.

Орлов загадочно улыбнулся.
— Вчера в райкоме комсомола с политруком из инженерного полка говорил. Приехал за добровольцами. Он все и рассказал. — Как видно, вспоминая недавнюю встречу с представителем инженерной части, помолчал. — А еще он сказал, чтобы я подумал. Потому что служба в полку ответственная, тяжелая. От сапера требуется железная выдержка, твердость воли, холодный расчет и мгновенная смекалка. Запомнил все слово в слово. Но дошло не все. Что такое «холодный расчет», так и не понял.
— Переспросил бы.
— Неудобно. Еще подумает — тупой.
— Ладно. Я у своего командира узнаю. Он грамотный. А ты забеги ко мне завтра.

Однако встретились мы лишь спустя месяца два.
— Отчислили, — с горечью сообщил Анатолий. — Здоровье подкачало. Когда пришли в Райгородку, наш батальон аэродром строил, ангары для самолета. Мы тоже стали помогать. Дождь, ветер, грязь. Тут я простудился. Температура подскочила, кашлять начал. Забрали в санбат. Потом на комиссию отправили. Врачи говорят: «Легкие у тебя не в порядке». Просил, умолял, чуть не плакал. Не помогло.
— Ты хоть на фронте побывал?
— Спрашиваешь! А то как же! Ну, не на самой передовой, а около. Мы колючую проволоку возили. Сперва за Красный Луч, потом в Боково-Антрацит. Под минометный обстрел попали. Жутко! Земля дыбом. Многих тогда ранило, убило. Но красноармейцы все равно работали.

Вскоре после возвращения Орлова домой Краснодон оккупировали вражеские войска. Анатолий, слесарь электромеханических мастерских, получает первое задание руководителя партийного подполья Ф. П. Лютикова: узнать, кто из надежных ребят остался в городе. Вместе со школьными товарищами Сергеем Тюлениным, Владимиром Осьмухиным, Анатолием Ковалевым он включается в активную борьбу против захватчиков.

Вот что рассказывает об этом периоде его жизни Александра Алексеевна Орлова, сестра Анатолия:

«Лютиков и Бараков хорошо знали Толика еще по довоенному времени. Работая в подполье, брат приносил домой сводки Советского информбюро, из которых мы узнавали о положении на фронтах… Он стал задерживаться на работе. В квартире постоянно что-то мастерил. А однажды сестра Марина увидела, как он складывал типографский шрифт, буковка к буковке… В городе стали появляться печатные листовки. Их можно было увидеть везде. В них — правда о войне. Нужнее хлеба были тогда вести из Москвы…»

Четыре дня провел Орлов в полиции. Изощренными пытками палачи надеялись вырвать у него признание о местонахождении типографии. Но мужество не покидало Анатолия до последних минут жизни.

6. СПАСИБО ТЕБЕ, УЧИТЕЛЬ!

Ни большие и значительные события, ни вихрь испепеляющей войны, ни встречи с выдающимися и интересными людьми, даже неумолимое время, безжалостно стирающее многие эпизоды нашей жизни, — ничто не в силах затушевать в памяти образ человека, когда-то открывшего для тебя этот прекрасный и сложный окружающий мир, давшего тебе знания, привившего уважение к труду, научившего любить свою страну.

Вот почему каждый из нас с большой признательностью будет вспоминать этого человека, носившего самое красивое из всех имен — Учитель.

На всю жизнь запомнились образы многих школьных наставников. О некоторых из них и сейчас, спустя четыре десятка лет, думаешь с уважением.

Хорошо помню тот день, когда пришел к нам новый учитель истории Илья Моисеевич Милов. Был он выше среднего роста, полный, черноволосый, стремительный. Голос громкий, чуть-чуть с хрипотцой. Открытое, по-юношески оживленное лицо располагало к доверию и, казалось, говорило: «Все вы мне очень нравитесь». В проницательных глазах светилась сердечность. Легкая улыбка, простота и добродушие как-то сразу обезоружили нас, приготовившихся встретить нового учителя враждебно, хотя для этого не было никаких причин.

Поздоровавшись и назвав свое имя, Илья Моисеевич принялся оглядывать класс. И вдруг улыбнулся Тюленину:
— О-о, да тут мой старый знакомый!..

Откуда новый в городе человек знает Тюленина? Любопытство распирало нас, и мы едва дождались звонка, чтобы расспросить Сергея…

На перемене Тюленин бежал по коридору, Илья Моисеевич остановил его и спросил:
— Ты почему носишься?

Тон, каким это было сказано, обескуражил Сергея. Он ждал окрика и уже заранее заготовил ответную дерзость. А тут… Тюленин от неожиданности растерялся. Справившись с оцепенением, откровенно сказал:
— Хочется побегать…

Милов в ответ сочувственно улыбнулся, отпустил парня без всяких нравоучений. Эта встреча сразу расположила их друг к другу.

Илья Моисеевич вел уроки живо, не боялся отклониться от темы. Он хорошо знал свое дело, был остроумным. Все мы с первого же дня прониклись уважением к новому учителю истории, сумевшему сразу овладеть нашим трудным, как считалось в школе, классом.

Конечно, трения и недоразумения на первых порах случались. Помню, как-то Илья Моисеевич вызвал к доске Тюленина. По тому, как Сергей нехотя поднялся и лениво, враскачку поплелся к карте, было ясно — урок он не знает.

Илья Моисеевич как бы между прочим спрашивает:
— А не забыл ли ты руки из карманов вынуть?

В глазах Сергея загораются вызывающие огоньки: «Если не вытащу, то что? Я никого не боюсь, мне все нипочем».
— Я говорю — руки из карманов нужно вынуть, — повторяет Милов.

Хотя взгляд Тюленина по-прежнему говорит, что ему все проще пареной репы, руки из карманов он все же вытаскивает.
— Теперь расскажи о Первой Пунической войне, — учитель смотрит прямо в глаза Сергею.
— Нам на сегодня задавали диктатуру Суллы, — решив, что Илья Моисеевич ошибся, с надеждой в голосе замечает Тюленин.
— Верно, на сегодня был Сулла. А перед этим Пуническая война. Вот ты о ней и расскажи.

Сергей морщит лоб, трет нос, силится вспомнить. Потом пожимает плечами, с ожиданием смотрит на класс. «Когда и с кем была эта война?» — спрашивает его взгляд. Ваня Кочетков, спрятавшись за спину впереди сидящего ученика, торопливо шепчет: «Первая Пуническая война между Карфагеном и Римом началась из-за Сицилии… Слышишь, из-за Си-ци-ли-и». Сергей, конечно, слышит, однако повторять почему-то не спешит. «Ну, говори же», — нервничает Кочетков, ерзая на парте. И, уже не заглядывая в учебник, вновь твердит: «Первая Пуническая война…» Тюленин поворачивает к нему голову и жестом дает понять: подсказывать не надо. Тяжело вздохнув, но по-прежнему не отрывая глаз от пола, говорит:
— Я не знаю предпоследний урок… Последний тоже. Но я выучу, кровь из носу!

Илья Моисеевич недоверчиво смотрит на Сергея.
— Не я буду… Вот увидите. Ну, честное слово.
— Хорошо. Я верю. Ты — будущий мужчина. И потому слово свое должен сдержать.
— Не мог я, понимаешь, не мог отвечать по подсказке, — говорил на перемене Сергей. — Стыдно самому перед собой. Выходит, я совсем безвольный.

Не было в нашем классе ученика, которого не расположил бы к себе Милов — человек, понимающий ребят, уважающий их, потому очень близкий нам. Мы верили учителю, любили его.

На других уроках нет-нет и перебрасывались записочками, разговаривали между собой. Что же касается уроков Милова, то на них ничего подобного не было. Если все же случалось, что кто-то, забывшись, нарушал дисциплину, на него тотчас обрушивался гнев всего класса. Илья Моисеевич в таких случаях говорил:
— Вы уж простите его…

Учитель истории разговаривал с нами спокойно, непринужденно, доверительно. Не кричал, не заигрывал. Был одинаков и на уроке, и на улице. Это вызывало взаимное уважение. Добрый и корректный, он представлял собой человека высокой культуры, осведомленного в самых различных областях знаний, иногда весьма далеких от его специальности. Мы обращались к нему со многими вопросами, нередко даже просили пояснить непонятное по зоологии или физике. И не было случая, чтобы он не откликнулся.

В 1941 году, после окончания занятий в школе, Милов уехал в Одессу. Сейчас я уже не помню, какова была цель этой поездки: то ли он решил поменять место жительства, то ли просто поехал отдохнуть. Там, в Одессе, его застала война.

Седьмого сентября 1941 года я сделал в дневнике следующую запись: «Очень жаль, что в такое время нет с нами Ильи Моисеевича Милова… Сегодня мне дали прочитать его письмо из Одессы, адресованное заведующему районо. Илья Моисеевич пишет, что вместе с одесситами поклялся скорее умереть, чем отдать город врагу. В конце письма сделана небольшая приписка: «Прошу вас передать ученикам школы номер четыре имени К.Е. Ворошилова, что я всегда верил в них, любил их, отдал им часть своего сердца. Сейчас, когда над нашей любимой страной нависла смертельная опасность, я, как и прежде, не сомневаюсь — каждый из них будет достоин гордого имени Человека. Я говорю им: «Мои дорогие юные друзья! Пусть всегда перед вами будут те высокие идеалы, о которых мы столько мечтали и спорили. И что бы ни уготовила вам жизнь, всегда оставайтесь людьми». Чуть ниже торопливой рукой добавлено: «За меня вам никогда не придется краснеть, тем более скрывать, что я — ваш учитель».

Еще одним добрым другом и советчиком была преподаватель русского языка и литературы Елизавета Харитоновна Овчарова. Она занималась не только с нами, но и со старшими братьями и сестрами. А еще раньше, в школе ликбеза, обучала грамоте наших родителей. В Краснодоне эту подвижницу знали все. И она помнила многих.

Это стихотворение многим было известно. Знал о нем и Сергей. Но так, как читала учительница: то тихо, тревожно, с болью в голосе, то громко, торжественно-гордо, — мы услышали впервые.

Ноги босы, грязно тело,
И едва прикрыта грудь…

Выразительное чтение открыло нам заново знакомые строки. Закончив декламировать, Елизавета Харитоновна неторопливо прошлась по классу. Остановилась у парты Тюленина. Положила руку на его худенькое острое плечо.
— Интересно? — спросила вполголоса, почти шепотом.
— Ага! — с жаром выпалил Сергей.

Возвратившись к своему столу, Елизавета Харитоновна открыла старенький, видавший виды портфель. Среди тетрадок и книг отыскала небольшой, в дешевом истрепанном переплете томик.
— Возьми, — протянула Тюленину. И голос ее дрогнул: — Эту книжку читали твои сестры, брат Василий. Может, и ты найдешь в ней что-то интересное.

Умело, без длинных нотаций и ненужной назойливости, но постоянно и неотступно, учительница внушала нам мысль: необходимо знать свою родную литературу, родной язык.
— К тому же, — подчеркивала она, — русский язык постепенно становится международным… Ведь день ото дня растут связи Советского Союза с другими странами. Да и народы мира хотят в подлинниках читать Ленина. Хорошо, конечно, знать наизусть четверостишье Маяковского о том, что

Да будь я и негром преклонных годов,
И то без унынья и лени
Я русский бы выучил только за то,
Что им разговаривал Ленин…

Вскоре после знакомства с Сергеем Тюлениным я с удивлением узнал, что он не любит стихов.
— Это для девчонок, — небрежно ронял новый товарищ всякий раз, когда заходил разговор о поэзии. — Пусть себе царапают в альбомы.

Но вот однажды Елизавета Харитоновна прочла нам некрасовского «Школьника»: «Ну, пошел же, ради бога!..»
Но этого мало. Надо, чтобы оно стало вашим девизом…

Елизавета Харитоновна нередко выходила за рамки изучаемого художественного произведения. Она умело соединяла в единое целое то хорошее, что было в книге, с добрым в жизни.

Разбирая того же «Школьника», Овчарова говорила:
— Некрасов рассказал лишь об одном крестьянском парнишке. Но как это характерно для царской России! Сравните жизнь, описанную в стихотворении, с нынешней. И сразу станет ясно, что дала народу Октябрьская революция…

На уроках литературы разрешалось спорить о прочитанных книгах, о героях. Если кому-то не нравился Емельян Пугачев или Петр Гринев, либо кто-то не был согласен с учителем, он мог встать и прямо об этом сказать, не боясь упреков, того хуже — окрика.

Иногда споры переносились на улицы города, берега реки Каменки, поля пригородных колхозов. Елизавета Харитоновна хотела, чтобы мы сами увидели, как дома прижимаются друг к другу, как может взбеситься река, улыбаться солнце, услышать, как дышит трава и еле слышно переговариваются деревья.
— Тсс! — Учительница приставляет палец к губам, останавливается у края поля с колыхающейся пшеницей. — Затаитесь и послушайте, о чем перешептываются колоски… Тихо!.. Слышите, как они доверчиво рассказывают друг другу о буйном росте, молодой силе, радости купаться в лучах утреннего солнца?

После таких прогулок мы не только убеждались в глубокой правдивости описаний природы в хороших книгах, восхищались умением писателя видеть окружающую жизнь, но учились ценить и любить природу.

Мы несказанно любили писать сочинения. Особенно в литературном кружке, которым руководила Елизавета Харитоновна. Писали о каком-нибудь определенном образе или по произведению в целом. Чаще выбиралась вольная тема.

Перед началом работы Елизавета Харитоновна советовала:
— Трудитесь вдумчиво. Главное — больше собственных мыслей. Просто пересказать не так уж трудно.

Запомнилось сочинение в шестом классе о том, как Павка Корчагин отбил у петлюровца матроса Жухрая. Хотя в работе Тюленина были грамматические ошибки, она называлась в числе лучших. Написанная своими словами, проникнутая гордостью за подвиг Корчагина, ради спасения старшего товарища рисковавшего жизнью, усиленная примерами из других книг о Гражданской войне и рассказами старших, работа эта говорила: автор ее близко к сердцу принял героический поступок Павки. И окажись он, автор, в подобных условиях, не раздумывая сделал бы то же. Ибо не может поступить иначе человек, умеющий по-настоящему ценить дружбу, верящий в справедливость и торжество революции.

Помимо Сергея Тюленина, учениками Елизаветы Харитоновны были еще двадцать будущих молодогвардейцев (она ведь раньше работала в школе имени Горького), среди них: Люба Шевцова, Виктор Третьякевич, Анатолий Ковалев, Анатолий Орлов, Владимир Осьмухин, мои сестры Нина и Оля.

В 1975 году музей «Молодая гвардия» пригласил меня на вечер, посвященный 50-летию со дня рождения Сергея Тюленина. Я встретился с братом и сестрами отважного подпольщика — друга моего детства, с бывшими соучениками. Долго мы не виделись. Да и пережитое за эти годы наложило на нас свой неизгладимый отпечаток. Потому нет ничего удивительного в том, что мы не узнавали друг друга. Директор музея старательно помогал нам припомнить былое. Удивляясь и радуясь, мы пожимали друг другу руки, обнимались.

В этой радостной суматохе я как-то не очень обратил внимание на сухонькую старушку, что тихо сидела неподалеку и, как видно, имела какое-то отношение к происходящему.

Когда возгласы удивления и восторга несколько затихли, она негромко и, как мне показалось, застенчиво спросила:
— Ну, а меня… тоже не узнаешь?

Я внимательно всматривался в бледное, изрезанное глубокими морщинами лицо. Нет, оно мне было незнакомо. Хотя… в дрогнувшем голосе старой женщины, в ее по-молодому лучистых глазах улавливалось что-то до боли знакомое…
— Кимаша… — видя мою беспомощность и растерянность, приглушенно произнесла женщина. И улыбнулась одними уголками губ.

Сердце замерло. А потом, кажется, и вовсе остановилось. Как мог забыть?..
Я низко поклонился учительнице. Целуя ее, сказал только одно слово: — Спасибо!
Когда вновь обрел дар речи, добавил:
— Спасибо, Елизавета Харитоновна, за науку. Знания. За все то доброе, что вы посеяли в наших душах… Если можно, простите за огорчения, которые мы приносили вам немало.

Она долго смотрела молча. Всегда добрые глаза слезились и мигали часто-часто.
— Нет, не зря прожиты годы, — заговорила учительница не спеша, негромко. — Ваши дела — наша радость и боль. Я счастлива, что в «Молодой гвардии» боролись многие мои ученики…

Сейчас Овчаровой около восьмидесяти лет. Живет по-прежнему в Краснодоне. Елизавету Харитоновну часто можно видеть в школе, музее, на площади у памятника молодогвардейцам. Нельзя без волнения наблюдать встречу — учительницы и ее отлитых в бронзе учеников.

Да простит мне читатель, что я столько места отвел воспоминаниям о школьных учителях. Но влияние их на всех нас вообще, а на Сергея Тюленина в частности трудно переоценить. Именно под воздействием таких педагогов, как Милов и Овчарова, формировался характер Сергея, складывались его взгляды. И в том, что Тюленин стал настоящим советским человеком — смелым, мужественным, горячо любящим Родину, — немалая заслуга Ильи Моисеевича и Елизаветы Харитоновны.

7. КНИГОЧЕЙ

Сергей Тюленин много читал. Предпочтение отдавал книгам о героях Гражданской войны: Фрунзе, Чапаеве, Щорсе. И, конечно, об авиации. Выбор литературы определялся мальчишеской жаждой подвига. Прочтет, бывало, Тюленин о Чапаеве — и уже воображает себя на белом коне, в щегольски сдвинутой набекрень папахе и развевающейся по ветру черной косматой бурке.

Однако вскоре его увлекает новая книга. На этот раз о Чкалове.

Сергей закрывает глаза, и детская фантазия переносит его в кабину краснозвездного истребителя. Мысленное представление настолько сильное, что мальчишка почти физически ощущает в руках штурвал… Открывает глаза. Вздох разочарования. И все та же не дающая покоя мысль: «Когда же я стану взрослым?»

Любил Тюленин боевую и звонкую поэзию Маяковского — она ведь полностью соответствовала складу его характера. С каким восхищением читал он в кругу сверстников «Товарищу Нетте — пароходу и человеку», «Прозаседавшиеся», «Подлиза», «Хорошее отношение к лошадям», «Даешь изячную жизнь!». Много стихотворений Маяковского он знал наизусть.

Как-то уже знакомая читателям Темникова в разговоре с подругой, кивнув на проходившего мимо Тюленина, брезгливо проронила:
— У него ботинки всегда зашнурованы какими-то веревками…

Сергей не медля ответил ей словами любимого поэта:

В моде в каждой так положено,
Что нельзя без пуговицы, а без головы можно.

Раздобыв интересную книгу, Тюленин откладывал даже самые срочные дела, забывал обо всем на свете. С первых страниц он оказывался во власти любимого писателя или героя, которые увлеченно звали его на подвиг, в неизведанные дали. Справиться с этим чувством можно было только тогда, когда переворачивалась последняя страница.

Читал дома, отложив в сторону учебники, читал на уроках. И тогда в дневнике его появлялись тощие тройки, а то и жирные двойки.

Библиотекарь Елена Ивановна — не помню уже ее фамилию — немало потрудилась, чтобы научить Сергея, как и многих из нас, когда, что и как читать. Елена Ивановна запомнилась не только своим неизменным: «Расскажи, пожалуйста, о чем говорится в прочитанной тобой книге?», но и святым отношением к самой книге. Ох, как доставалось тем, кто загибал листы, оставлял на них пятна или какую-нибудь писанину.

Некоторые ребята кроме приключенческой литературы ничего не читали. Переходя из класса в класс, они по-прежнему признавали только развлекательные книжки. Это всегда настораживало Елену Ивановну. Она запоминала таких школьников и не упускала возможности побеседовать с ними.
— Почему ты спрашиваешь именно эту книгу?
— Задумывался ли над тем, что прочел?

Эти и подобные им вопросы и советы библиотекаря приучали нас думать, искать ответы, сопереживать. Заставляли обращаться к произведениям, которые рассказывали обо всех сложностях жизни, о проблемах и задачах, требующих ответа от читателя. Вот так Елена Ивановна приобщала нас к духовной жизни. Она встречалась с нами на переменах и после уроков, в библиотеке и классной комнате. Использовала каждую удобную минуту, чтобы завязать разговор о пользе чтения.

Прошло много лет. А я до сих пор помню уставленную стеллажами комнатку на первом этаже школы, недалеко от входных дверей. И взрослого умного друга, настоящего педагога, формировавшего наши души, каждой книжкой помогавшего нам найти себя.

Придем, бывало, с Сергеем в библиотеку, а Елена Ивановна, словно между прочим, замечает:
— Есть, Тюленин, повесть о Котовском — ее ты в прошлый раз спрашивал. Да вот только не знаю, давать тебе или нет.

Сергей, не понимая, куда клонит библиотекарь, удивленно таращит глаза. А она так же невозмутимо продолжает:
— Говорят, читаешь на уроках. Да и дома вместо приготовления заданий с библиотечной книгой не расстаешься. Хорошо то, что в меру.

Живые блестящие глаза Сергея как-то сразу тускнеют.
— Простите, — виновато бормочет он. И тут же преображается: — Книжка ух какая интересная!.. — подает томик.
— И все же… все же читать на уроках нельзя. Обещаешь помнить об этом?
— Обещаю…

А уж если Тюленин давал слово, то держал его крепко.

В школьные годы мы часто слышали от взрослых о возможности новой войны. Да и занятия в историческом кружке, где систематически анализировался ход международных событий, особенно агрессивные действия итальянских и немецких фашистов, наталкивали на мысль о войне.

Естественно, мы не могли знать, как скоро она разразится, какой будет по своим масштабам и разрушениям, придется ли нам в ней участвовать. Но к схватке с врагом готовились. На уроках военного дела старательно изучали устройство винтовки, с завязанными глазами разбирали и собирали затвор, стреляли из малокалиберки, учились бросать гранаты. В кружках ПВХО дружили с противогазом, знакомились со средствами воздушного нападения и мерами защиты от них.

В те годы нередко устраивались соревнования по ПВХО между классами и школами. Проводились также районные турниры.

Третьего марта 1940 года я записал в дневнике: «Военрук школы Небытов выделил меня и Тюленина для участия в районных соревнованиях по ПВХО». Мы с Сергеем специализировались в надевании противогаза. Не один раз оставались после уроков для тренировок. И тогда из класса долго разносился зычный голос военного руководителя:
— Приготовиться! Надеть! Снять!

Иногда военрук настолько увлекался, что забывал, сколько перед ним человек. Со стороны можно было подумать, будто он командует по меньшей мере ротой солдат, а не двумя мальчишками.

Хорошо работала в нашей школе организация Осоавиахима. Прием в ее члены производился строго индивидуально и только по письменному заявлению. В марте 1940 года вступил в Осоавиахим и Сергей.

Председатель собрания, прочитав его заявление, спросил:
— Какие вопросы будут к товарищу Тюленину?
— Как у него с дисциплиной? — тут же поинтересовался кто-то.

Сергей вздрогнул.
— Дисциплина… — начал он неуверенно и тут же запнулся. Шумно втянув носом воздух, энергично почесал затылок. — Дисциплина… посредственно, — нашел наконец подходящее слово и облегченно вздохнул.

Сидящий за столом президиума военрук заметил:
— Надо, чтобы была отличная. В нашем деле без крепкой дисциплины никак нельзя. Да и вообще в жизни расхлябанный человек шагает правой. А надо — левой. Так ведь?

Сергей согласно кивнул.

Вскоре мы с Тюлениным сдали нормы «Готов к ПВХО» и прикрепили на лацканы пиджаков новенькие оборонные значки. В те годы тысячи парней и девушек надевали их с гордостью, как символ готовности к защите Родины.

В 1941 году военным руководителем нашей школы был назначен командир запаса Иван Максимович Рожнов. Как и его предшественник Виктор Данилович Небытов, он хорошо знал военное дело, умело передавал нам свои знания, был дружен со многими школьниками, в том числе и с Тюлениным. Когда началась война, судьба вновь свела меня с Рожновым: в истребительном батальоне он командовал моей ротой, а в партизанском отряде был начальником штаба.

Помню день, когда вместе с Сергеем Тюлениным и другими ребятами сдавали нормы на значок «Юный ворошиловский стрелок». Вначале Иван Максимович Рожнов еще раз показал, как надо целиться. Потом стрелял сам. Мы с Сергеем стояли сзади, молча смотрели. Вот военрук прищурился, стал медленно подводить мушку под яблочко мишени… Из пятидесяти возможных он выбил пятьдесят!

— Как Ворошилов… Себе бы так научиться, — вздохнул Сергей, восхищенно сверкнув глазами.

Рожнов встал, отряхнул шинель.
— Ну, кто самый смелый?

Мы замялись.
— Давай, Тюленин, с тебя начнем.

Сергей целился тщательно, сосредоточенно. И все же только три пули поразили мишень, а две «ушли за молоком». Но и из тех трех ни одна в яблочко не попала. А как моему другу хотелось пробить это самое яблочко!
— Все равно научусь метко стрелять! — решительно заявил Сергей. — Не я буду.

Прошло не так уж много времени, и нам вручили гордопоблескивающие на солнце значки «Юный ворошиловский стрелок».

Добросовестное изучение военного дела в школе очень помогло Сергею в подполье, когда учиться владеть оружием было уже некогда. Став членом «Молодой гвардии», Тюленин, наверное, не раз добрым словом вспоминал своих наставников, военных руководителей школы Небытова и Рожнова, научивших его без промаха стрелять, умело бросать гранаты.

Заманчивой перспективой была для нас служба в Красной Армии. С каким благоговением смотрели мы на немногочисленных военных, время от времени появлявшихся в нашем небольшом городке! Форменная одежда, безукоризненная выправка, четкий молодецоватый шаг. Все это пленяло ребячьи сердца. Мы с нетерпением ждали того дня, когда и нас призовут в Красную Армию. Но до этого было еще так далеко.

Пятнадцатого сентября 1940 года на небольшой городской железнодорожной станции «Коксоуголь» собрались жители Краснодона, чтобы проводить в Красную Армию призывников. Это был последний довоенный призыв. Пришли на митинг и мы с Сергеем.

Районный военный комиссар, старший политрук Войтанник, обращаясь к новобранцам, говорил:
— Армия — это школа жизни, мужества, боевого мастерства. Военная служба закалит вас физически и духовно, выработает характер и гражданскую зрелость, расширит кругозор, научит преодолевать трудности. Пребывание в Красной Армии положительно скажется на всей вашей дальнейшей жизни…

Сергей вздохнул, огорченно произнес:
— Когда же наша очередь?

Зная из рассказов старших, что служба в армии потребует от каждого из нас физической выносливости, стойкости, терпения, силы воли, мы старательно воспитывали в себе эти качества. Не всегда и не во всем поступали правильно, во многих наших делах было немало наивно-романтического, детского. Но во всем без исключения господствовали прилежание, искренность, желание как можно лучше подготовиться к армейской службе.

С особым усердием мы занимались физкультурой и спортом, ходили на лыжах, закаляли организм в дальних походах и прогулках, на турнике учились выполнять сложные акробатические упражнения, обливались холодной водой.

Анатолий Ковалев (Толька-живчик, как называли его в школе) в предвоенный год даже выступал в сборной города. Играл с азартом, с полной отдачей сил.

Бывало, у волейбольной площадки слышится:
— Вот сейчас «царь» резанет… очко верное…
— Конечно… его же мячи никто не может принять.

Словно подслушав этот разговор, Ковалев чуточку приседает, затем высоко прыгает и тут же наносит решительный, неотразимый удар. Парень, попытавшийся отбить мяч, как подкошенный валится на землю.

Наделенный от рождения крепким здоровьем и спокойным, уравновешенным характером, Анатолий с помощью физкультуры и спорта еще больше развил эти качества. Его не так-то легко было вывести из душевного равновесия. Но уж если кому это удавалось, то реакция Ковалева была мгновенная: он сгребал «приставалу» (его собственное выражение) в охапку и, подняв над головой, спрашивал:
— Тебя возвратить на землю вниз головой или плашмя?

Конечно, ни тем ни другим способом опускаться желания не было. «Приставала» извинялся, умолял отпустить его с миром.
— Я не слышу, что ты там шепчешь!

После этих слов Анатолия надо было орать извинения во все горло.

Во время оккупации Краснодона Ковалев по заданию штаба «Молодой гвардии» поступил в полицию. Он помог многим горожанам избежать фашистской неволи. Это Анатолий в канун двадцать пятой годовщины Октября вывесил красный флаг на здании полиции.

Заканчивая коротенькое отступление о Ковалеве, хочу подчеркнуть: только такой сильный телом и духом человек был способен после жестоких побоев найти в себе силы развязать скрученные телефонным проводом руки и сбежать из-под расстрела по пути к шурфу шахты № 5. В течение нескольких дней раненный во время побега Анатолий скрывался у родственников и знакомых в Краснодоне. Потом ушел из города. Рассказывают, в мае 1943 года его видели на территории Запорожской области. Уходя от преследования, отважный молодогвардеец пропал без вести.

Возвратимся, однако, к школьным годам.

Летом наша работа по закаливанию усиливалась. Небольшая речка Каменка, протекающая в семи километрах от города, была для нас и Волгой, и Доном, и Черным морем. И главной оздоровительной базой, на которой мы проводили летние каникулы.

Много, ох как много воспоминаний о детстве, о Сергее Тюленине связано с этой речушкой!

Иногда начинаешь листать или просто перебирать в памяти школьные годы, и вдруг явственно замелькают страницы детства…

…Тучи собрались как-то внезапно. Они покрыли все небо, предвещая близкий дождь. Блеск молний. Резкие, долгие раскаты грома. Новый порыв ветра. И вот посыпались крупные капли дождя, быстро перешедшего почти в сплошной водяной поток.

Перегоняя друг друга, что было духу неслись мы к Бездонке — небольшому, но довольно глубокому участку реки с высоким обрывистым берегом. Здесь находилась пещера, в которой мы надеялись пересидеть непогоду. Бег был легок. И оба мы не столько спешили укрыться от ливня, сколько испытывали свои силы, ловкость.

Прыжок через канаву оказался для меня неудачным. Я поскользнулся и, неловко разбросав в стороны руки, со всего размаха шлепнулся в раскисшую глину. Все произошло так быстро, что мчавшийся следом Сергей не успел остановиться или свернуть в сторону. Он налетел на меня, споткнулся и кубарем покатился к реке.
— Ну и ну! — Тюленин громко рассмеялся.
— Прыжок как прыжок, — невесело отозвался я, осматривая ушибленную ногу.
— Больно? — Сергей перестал хохотать, подошел ко мне.
— Не… не очень.

Дождь начал ослабевать и вскоре прекратился. Вновь выглянуло солнце. Мы развесили одежду на прибрежные кусты, вошли в воду.
— Стой… идея! — Сергей многозначительно поднял руку.

Я вполоборота повернулся к нему.
— Мы ведь решили стать красноармейцами. Нужно готовиться к этому. — Сергей говорил нарочито басом. — Представь, мы на фронте, в разведке. Нам надо подняться на берег посмотреть, что там делается. Но все вокруг заминировано… кроме вот этого участочка с корягой.

Я вновь перевел взгляд на берег. В одном месте от самой воды до середины обрыва были сделаны углубления, что-то наподобие ступенек. Но глина после дождя настолько раскисла, что удержаться на этих порожках вряд ли было возможно. Мы попытались и тут же съехали в воду. Попробовали еще раз. Опять неудача. Отступать, однако, не хотелось. Потому, раздирая до крови пальцы, вновь и вновь карабкались на неприступный берег.

Один раз Сергей был почти у цели. Стоило выпрямиться, поднять руку, схватиться за корягу. Но мой друг вновь потерял равновесие и в который раз помимо своей воли сполз в реку.
— Так мы эту кручу не возьмем, — сказал я, осматриваясь. — Надо что-то придумать.
— А если… — Сергей радостно запрыгал на одной ноге. — Камни… Смотри, сколько камней. Выложим ими порожки. И дело с концом.

Усталые, в синяках и ссадинах, за которые перед родителями надо было держать ответ, но гордые одержанной победой, возвращались домой.
— Опять по садам шастали? — раздраженно спрашивала мать. — О-о, бог ты мой… Когда вы только угомонитесь?!

Я смотрел на нее виновато и свято хранил тайну наших тренировок.

В выходные дни совершали далекие загородные прогулки, причем обязательно натощак: во время войны может случиться, что не будет пищи, поэтому нужно заранее приучать свои желудки к голоду — таков был наш девиз.

В один из дождливых осенних дней усталые и голодные бродили мы по пригородным балкам. Неожиданно Сергей обнаружил выводок низкорослых грибов с желтоватыми, покрытыми слоем слизи шляпками. То были маслята. После непродолжительного раздумья я сказал:
— А что, и на фронте можем наткнуться на грибы.
— Как пить дать! — живо откликнулся Сергей.

Он тоже не в силах был бороться с голодом. Долго не раздумывая, разводим костер, нанизываем грибы на тонкие прутья, подносим к углям.

А разве можно забыть такой случай. Сильный ливень с градом застал нас на подходе к городу. Сергей предложил снять рубашки, принять этот не совсем обычный душ.

Что мы и сделали, правда, после некоторого колебания. Подгоняемые ветром крупные капли дождя, а особенно увесистые зерна града больно хлестали голое тело. Мы пришли домой в синяках и шишках.

8. Я БЫ В ЛЕТЧИКИ ПОШЕЛ

В те годы не только советские люди, весь мир был поражен и восхищен беспримерными, потрясающими по тому времени полетами наших славных летчиков: Чкалова, Громова, Гризодубовой, Коккинаки, Мазурука, Осипенко и многих других. Печать и радио почти ежедневно сообщали о непрекращающемся штурме неба советскими людьми.

А воздушные парады в Тушино! Они не только восхищали, но и звали в ряды отважных все новых и новых романтиков, тех, у кого были бесстрашные сердца и неудержимое желание покорить небо.

Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц…

Эта песня о покорении пятого океана была тогда, пожалуй, самой популярной. Многие из нас мечтали об авиации. Что же касается Тюленина, то он ею буквально бредил. В последний предвоенный год даже китель с настоящими «летчицкими» пуговицами носил.

И сейчас, спустя столько лет, я хорошо помню Сергея на фотографии нашего седьмого «В» класса: он стоит в заднем ряду, слева; сосед положил руку на его плечо. Взгляд Тюленина устремлен ввысь. Как видно, и в тот миг его не покидала мечта о самолете.

Фотография не сохранилась… Так считал я все эти годы. А однажды, перелистывая страницы школьного дневника, вдруг вспомнил: я ведь подарил ее музею «Молодая гвардия» вскоре после его организации. Обратился в музей. Без особого труда сотрудники отыскали фотографию в фондах. Она оказалась единственной в своем роде и потому бесценной.

Во время войны с белофиннами в 1939—40 годах Тюленин с особой тщательностью следил за сообщениями газет, журналов и радио о действиях нашей военной авиации.

В школе мы нередко слушали его рассказы о мужестве и героизме советских летчиков. Сергей хорошо знал типы самолетов, их технические данные, помнил фамилии многих отличившихся в боях авиаторов.

Как-то приехал в Краснодон Герой Советского Союза летчик Александр Иванович Белогуров — о его подвиге мы не раз читали в газетах. В тот день в моем дневнике появилась запись: «Первое марта 1940 года. Сегодня в шесть часов вечера в клубе имени Ленина была встреча трудящихся города с Героем Советского Союза А. И. Белогуровым, который отличился в боях с финской белогвардейщиной». Мы с Сергеем пришли к клубу в пять часов. Но попасть в помещение не было никакой возможности. К тому же пускали только по пригласительным билетам.

Перед входными дверями жидкая цепочка милиционеров с трудом сдерживала натиск толпы — уж больно много людей хотело послушать Героя, намного больше, чем вмещал клуб.

В дверях расторопный сухощавый мужчина проверяет пригласительные билеты. Его клянут на чем свет стоит, хотя он ни в чем не виноват — не может же он раздвинуть стены клуба. Проверяющего, наверное, многие знают, потому что обращаются к нему как к хорошему знакомому.
— Моисеев, что же мне, домой идти?
— Моисеев, шахту пять почему не пускаешь? Мы с песнями шли, а ты…

Возгласы негодования. Легкий нажим. И в дверях уже некому контролировать билеты. Толпа вносит в зал и нас. Я, можно сказать, неплохо вижу сцену, трибуну. А Сергей, тот все донимает меня вопросами:
— Ну, что там? Нет еще Белогурова?

Тюленин стоит на цыпочках, вытянув шею. Но и это не помогает. Наконец взбирается на какую-то подставку. Появляется Александр Белогуров. Он идет через зал к сцене, слегка прихрамывая на левую, раненую ногу. Продолговатое, мужественное лицо, добрая, радостная улыбка. На груди летчика поблескивают «Золотая Звезда» Героя и орден Ленина. Аплодисменты, крики «ура», приветственные возгласы.

Наконец зал успокоился. Белогуров рассказал о мужестве бойцов и командиров Красной Армии, их верности воинской присяге и социалистической Родине.

Поведал о том, как был подбит его бомбардировщик и он, раненный, оказавшись на вражеской территории, пробирался к своим.

Восстанавливая сейчас в памяти события того далекого, но памятного мартовского дня сорокового года, вспоминаю глаза Тюленина. В них отражалось душевное состояние Сергея: и радость встречи с отважным человеком, и зависть мальчишки, твердо решившего стать вот таким же бесстрашным и умелым летчиком. Да, глубокий след в душе будущего молодогвардейца, стремившегося понять истоки героического поступка, оставила эта встреча.

Через несколько дней в клубе имени Ленина мы смотрели кинокартину «Истребители». Главного героя, военного летчика, — роль его с большим успехом исполнял молодой Марк Бернес, — тоже звали Сергеем.

Мой друг был от этого в неменьшем восторге, чем от самой картины. Понравилась нам и песня из фильма. Сергей представлял себя летчиком, с чувством пел о том, как «в далекий край товарищ улетает». Моя сестра Нина вспоминала, что Тюленин частенько напевал эту песенку и во время оккупации Краснодона. Как видно, мечта детства теплилась в нем до последних дней жизни.

В седьмом классе Сергей уже не удовлетворялся только чтением книг и журналов об авиации. Он записался в технический кружок, в котором ребята мастерили авиамодели. Кружок помещался в небольшой комнатке под лестницей, ведущей на второй этаж. Я бывал в этой каморке не один раз, хотя сам в кружке не участвовал. Хорошо помню, с каким старанием Тюленин натягивал марлю на тонкие, скрепленные клеем и нитками палочки — части будущей модели. Сергей с гордостью показывал мне то крылья, то хвостовое оперение, то моторчик.

А вскоре, как нам показалось, и впрямь представилась возможность вплотную приблизиться к авиации. Вот что говорят об этом страницы моего дневника:

«18 ноября 1940 года. Сегодня в школе появился старший лейтенант. Он записывал желающих учиться в Ворошиловградской специальной школе Военно-Воздушных сил. Брал на карандаш только десятиклассников. Жаль!

22 декабря. После уроков завуч Григорий Абрамович Резников объявил, что прием в Ворошиловградскую спецшколу ВВС продолжается. Принимают мальчиков, обучающихся в настоящее время в седьмых-восьмых классах. В ответ мы дружно гаркнули «ура». Тюленин даже присвистнул от радости. Завуч сказал еще: «Кто желает перейти в спецшколу — послезавтра в военкомат. Там узнаете все подробнее».

23 декабря. Когда же наконец наступит завтрашний день!

24 декабря. Утром Тюленин, я и другие ребята ходили в военкомат. Полное разочарование: учеников седьмых классов не берут. Восьмых-десятых — пожалуйста. Тюленин высказал предположение: может, в военкомате напутали — и лучше самим съездить в спецшколу?

25 декабря. Ворошиловград. Трехэтажное с колоннами здание на окраине города. Над дверью главного входа золотом написано: «Ворошиловградская специальная средняя школа Военно-Воздушных сил». Долго топчемся в нерешительности, не осмеливаясь войти. Наконец, тщательно вытерев ноги, отряхнув и поправив одежду, боязливо открываем дверь. Дежурный посылает нас на второй этаж. Здесь мы предстаем перед высоким молодцеватым капитаном. С завистью и трепетным благоговением смотрим на его командирскую форму, золотые нашивки на рукавах, голубые петлицы с серебристыми пропеллерами. Нам бы все это! Капитан, взглянув на документы, отрицательно качает головой: «Вам еще рано. Заканчивайте семь классов и, пожалуйста, приезжайте». Ошеломленные, некоторое время молчим. Затем хором принимаемся упрашивать летчика. Он сочувственно улыбается, привлекает нас к себе за плечи, обняв, говорит: «Хорошо понимаю вас, дорогие мои мальчишки. Но рановато вам…»

26 декабря. Несолоно хлебавши возвратились в Краснодон».

9. ПРОЩАЙ, ШКОЛА!

К десятому июня 1941 года мы сдали экзамены и получили свидетельства об окончании семи классов. Теперь не надо было вставать ни свет ни заря, сидеть за учебниками. Впереди — каникулы, свобода. Однако моего друга волновало иное. Хоть и не хотелось Сергею покидать школу, он все же задался целью поступить на работу.

Это решение диктовалось материальными затруднениями Тюлениных. Болезнь Гавриила Петровича сказывалась на его заработке. Отцу Сергея все тяжелее было содержать большую семью.

После непродолжительного торжественного собрания школа опустела. Только мы двое долго сидели в классе, строя самые фантастические планы на будущее.
— Работа работой, а учиться все равно надо, — тихо проговорил Сергей. — Пойду в школу взрослых…

И в этом голосе, приглушенном и тревожном, и в задумчивых серых глазах как-то вмиг отразилась вся грусть расставания со школой.

Тюленин подошел к доске, взял кусок мела, неровным почерком написал: «Последний день — учиться лень».

Посмотрел и рассмеялся прежним беззаботным смехом.
— Сколько раз, Кимаша, мы писали эту фразу… — опять задумался. — А вот только сейчас раскумекал всю ее ерундистику…

Я невольно насторожился, не понимая еще, что сегодня для Сергея окончилось детство. И уж никак не мог предположить, что через два-три месяца оно закончится и для меня.

Мы вышли из класса, побродили по непривычно тихому коридору. Потом прошли в зеленый сад. Совсем недавно голый, заваленный строительным мусором и заросший бурьяном, теперь двор был кусочком настоящего парка. Только что прошел дождь, смыл с деревьев пыль, напоил их влагой. Тополя и акации ожили, засверкали на солнце жемчужными каплями. Между деревьями весело пестрели алые, голубые, желтые цветы.

Сергей положил мне руку на плечо:
— Ну вот, Кимаша. Пройдет несколько лет, вырастут посаженные нами деревья. И новые ученики скажут нам «спасибо»… — Отойдя немного в сторону, поковырял носком ботинка землю, с силой подфутболил небольшой кусочек мергеля.
— Вдруг не скажут? — спросил с тревогой. В тот же миг насупил брови, над чем-то раздумывая.
— Хе, придет же такое в голову, — передернул губами. — У нас есть знакомая, Анной Дмитриевной зовут. Так она все боится — умрет, и никто ее добрым словом не вспомнит.

От школы хорошо была видна та часть города, что раскинулась между шахтами № 5 и № 1-бис. Большинство домов в этом районе были новыми, построенными, как и наша школа, совсем недавно. Около каждого — просторный палисадник, заботливо огороженный аккуратным штакетником.
— Красота какая! — восторженно воскликнул Сергей, не отрывая взгляда от ровных шеренг домов и деревьев… — Ты только посмотри…

Я согласно кивнул, еще не зная, что теряем, с чем расстаемся в том тихом июне, ставшем первым месяцем страшных испытаний.

10. ВОЙНА

В пятнадцать лет невозможно было даже приблизительно представить бедствия и страдания, которые несет война всей нашей стране и в частности жителям Краснодона. Первое, о чем мы подумали, услышав о нападении гитлеровской Германии на Советский Союз, — как побыстрее попасть на фронт. Мы были уверены — война продлится недолго. Может быть, два, от силы три месяца. Потому страшно боялись опоздать.

Уже двадцать третьего июня мы с Сергеем пришли в военкомат. Райвоенком, старший политрук Войтанник, знакомый нам по проводам призывников и как-то сразу осунувшийся, встретил неприветливо. Он даже не стал с нами разговаривать: кому была охота тратить время на «желторотых». Буркнув: «Не мешайте работать», Войтанник поспешно скрылся за двухстворчатой, обитой черной кожей дверью своего кабинета.

Целыми днями мы бесцельно бродили по городу. Тут и там пестрели надписи: «Краснодон объявлен на военном положении». Что это означало, мы толком не знали. Работники милиции и военкомата ходили с противогазными сумками через плечо. Это еще больше усиливало тревогу, желание поскорее попасть на фронт.

Чаще всего толкались у клуба имени Ленина. Здесь размещался мобилизационный пункт. В разноликой толпе малых и старых низкорослый мужичок плохо слушающимися пальцами пиликал на гармошке, сам себе подпевая пьяным голосом:

Последний нонешний денечек
Гуляю с вами я, друзья.

— Чего нюни распустил? — Молодой коренастый шахтер решительно положил руку на меха. — Сидел бы дома, аника-воин.

Передав вещевой мешок сопровождавшей его женщине, как видно, жене, снял с плеч хмельного гармониста ремни. Пробежал раз-другой по клавишам, рванул меха и, рассыпав лихие и чистые переборы, громко запел:

Мать родная провожала
И такой наказ дала:
Береги страну родную,
Как тебя я берегла.

Тряхнув густым русым чубом, веселый гармонист подмигнул жене. Та поняла без слов. Вынув свободной рукой платочек, гордо подняла голову:

Я всегда с тобою буду
И в окопах, и в бою.
Если, милый, тебя ранят —
Дай винтовочку свою.

Залихватские и тоскливые песни мобилизованных, их последние советы домашним перемешивались с причитаниями женщин, многие из которых скоро станут вдовами, плачем и визгом детей.

А из громкоговорителя, установленного почти у самой крыши клуба, звучала широко известная тогда «Если завтра война»:

И на вражьей земле мы врага разобьем
Малой кровью, могучим ударом.

В этом шуме и гаме иногда различались отдельные голоса:
— Через месяц я Гитлера в мешке притащу!
— Прощай, батя!
— Не плачь, ну, не плачь. Прошу тебя… Слезами горю не поможешь…
— Бей гадов, Ваня! Ждем тебя с победой!
— Уголь завшахтой привезет, не волнуйся…

Покрутившись у клуба, бежали на станцию «Коксоуголь». Там день и ночь грузили на платформы автомашины и тракторы. Всю эту технику шумные, тяжело дышавшие паровозы увозили на фронт. Так в беготне по городу летели дни за днями.

…Прошло около месяца. Не обращая внимания на удивительно частые в тот год дожди, у репродукторов толпились сотни людей. Они с тревогой вслушивались в слова, вылетавшие из широкого раструба.

В один из дней Сергей старательно записывал на обрывке бумаги: «Нашими войсками оставлены города: Брест, Вильно, Бобруйск, Белосток, Львов. За три недели войны с нашей стороны убитых и раненых двести пятьдесят тысяч, с немецкой — около миллиона».

Умолк голос диктора. Какой-то клубный активист вновь ставит пластинку «Если завтра война». Но что это?

Сильный мужской голос далеко окрест разносит наскоро переработанную песню:

Если завтра война — так мы пели вчера,
А сегодня война наступила…

Толпа, не замечая проливного дождя, напряженно замерла, прислушиваясь. Повернув головы к репродуктору, люди жадно ловят слова:

Пролетел самолет, застрочил пулемет.
Загремели могучие танки.
И пехота пошла в свой победный поход,
И помчались лихие тачанки.

Стоящий рядом с нами старик косится на репродуктор, затем со злостью сплевывает, раздраженно замечает:
— Слова вроде подновили… А вот бахвальство прежнее осталось…
— Шпик, — заговорщически шепчет Сергей.

Чтобы не привлечь к себе внимание и не спугнуть деда, едва заметно киваю, будучи, как и Сергей, уверен, что так рассуждать могут только шпионы.

Оба не отрываем от шпиона глаз. Что делать? Задержать немедленно? Или подождать — может, он не один?

Развязка наступает совершенно неожиданно. Дед обращает на нас внимание.
— Не вешайте носы, мальцы, — говорит он. — Трудно будет, ох как трудно. Но Гитлера мы одолеем. Это он правильно толкует, — дед кивнул на радио. — Мы свое пожили, вас вот жаль…

«Шпион» треплет нас по волосам. От прикосновения худой, мозолистой, немало потрудившейся на своем веку темно-коричневой руки, как и от полного неподдельной тревоги за наши судьбы голоса, и у меня, и у Сергея часто-часто заморгали глаза. Я тру их кулаком, смотрю на друга. Он шмыгает носом, отворачивается. Обоим становится стыдно, что так нехорошо подумали об этом старом человеке.

У железнодорожного переезда, недалеко от клуба имени Ленина, стоял танк. Пушка с длинным стволом повернута в сторону парка культуры. Танк, видимо, намеревался взобраться на небольшой пригорок, чтобы потом по шоссе перемахнуть через железную дорогу. Но с машиной что-то случилось. И она беспомощно замерла в самом центре города, рядом с дорогой на Ворошиловград и станцией «Коксоуголь».

Три танкиста в черных поношенных комбинезонах, усталые, испачканные маслом, тянули из грязи тяжелую лепту стальной гусеницы.
— Надо же, в таком месте соскочила! — сокрушался невысокий плечистый военный, ударяя по гусенице увесистой кувалдой.
— Не бурчи, — тихо и беззлобно отозвался один из его товарищей. — В следующий раз… — Он не договарил, что именно произойдет в следующий раз.

Услышав за спиной наши шаги, быстро крутнул головой.
— Ну вот и помощники пожаловали.

Тот, что работал кувалдой, опустил инструмент на землю и в свою очередь поинтересовался:
— Чтой-то вам не спится, ребятня?
— Мы давно встали, — отозвался Сергей и тут же протянул руку к гусенице: — Подсобить?
— Грязи не боитесь? — вступил в разговор третий.
— Нет! — в один голос твердо ответили мы.
— Тогда присоединяйтесь.

До самого полудня возились мы у того танка. Отвинчивали и завинчивали гайки и болты. Разбирали и чистили гусеницу. Подносили ее звенья — они назывались траками. Промывали в солярке мелкие детали. Даже забивали кувалдой пальцы — длинные металлические стержни, которыми соединяется гусеница.

Рубахи наши давно намокли от пота. А спину, руки, ноги ломило так, что временами казалось: вот сейчас не выдержим и в полном смысле слова ударим в грязь лицом — бездыханно растянемся в этой луже, как утром гусеница.

Красноармейцы изо всех сил старались побыстрее отремонтировать танк. Они начисто забыли о своем и нашем отдыхе. И только когда боевая машина, грозно рыкнув и выпустив клубы густого черного дыма, легко вскочила на бугор, они опомнились. Окружив нас, принялись одновременно благодарить и охать:
— Спасибо, хлопчики!.. Как вы нам помогли!
— Мать честная, совсем забыли, что вы дети…
— Эх, война, война!
— Не серчайте, что так нагрузили…

Тут же прокатили нас на танке добрый километр. Ухватившись усталыми исцарапанными руками за башенные скобы, мы горделиво посматривали на встречных прохожих.

Сергей радостно улыбался, что-то кричал. Но шум мотора заглушал его слова.

Прощаясь, командир танка сказал:
— Еще раз благодарю. Передайте родителям просьбу экипажа: пусть сильно не ругают вас. Молодцы, крепко нас выручили.

Конечно, танкисты сильно преувеличивали наш вклад. Однако мы меньше всего думали об этом. Главное — хоть чем-то помогли фронту.

11. ПЕРВЫЕ РАНЕНЫЕ

С началом войны жизнь города стала необычной. Конные разъезды милиции, светомаскировка — все это, внезапно ворвавшись в нашу жизнь, сделало ее совершенно непохожей на прежнюю.

Третьего августа Сергей прибежал ко мне в четыре часа утра.
— В больницу привезли раненых, — выпалил он, едва переведя дух.

Мы выскочили на улицу. Второпях нарвали цветов в палисаднике и что было мочи понеслись в противоположный конец города.

Около железнодорожного переезда увидели кем-то оброненную катушку тонкого медного провода.
— Гляди, она ведь меня ищет! — обрадовался Сергей находке. — Я голову сломал. Все думал, где достать…
— Зачем тебе эта проволока? — удивился я.

Друг на мгновение запнулся. Но тут же откровенно сказал:
— Планер строю… А клея хорошего нет. Этим проводом знаешь как крепко можно примотать планки!

Хотел было упрекнуть: «Война, а ты играешься». Но, вспомнив, что у самого в кармане рогатка, промолчал.

Санитарный эшелон стоял на ближайшей к лечебнице железнодорожной ветке. К большому огорчению и удивлению, место выгрузки оцепила милиция и к вагонам близко не допускала. Несмотря на ранний час, народу собралось много. У большинства в руках цветы, фрукты, узелки с различной домашней снедью. На просьбы пропустить к раненым охрана не откликалась. Тогда возбужденные люди нажали на редкий заслон милиции — и через несколько минут синие гимнастерки затерялись в клокочущей толпе.

Горожане окружили вагоны. Они с тревогой и надеждой в сердце всматривались в раненых: «Не наш ли?» Выражали свое восхищение мужеством и доблестью воинов, проливших кровь в боях за Родину.
— Как там? — беспокойно спрашивали краснодонцы.
— Туго… Покамест бьет нас фриц, — смуглый, с черными вьющимися волосами боец тяжело вздыхает, отводит глаза в сторону.
— Вот именно — «покамест», — отзывается его товарищ, тяжело опираясь на самодельные костыли.

Третий с забинтованными поверх гимнастерки руками уверенно говорит:
— Все равно наш народ им не одолеть.

Один из врачей, как видно старший, проворно вскочил на кабину автомашины. Сняв пилотку, помахал ею над головой. Жители тотчас обратили на него внимание, притихли.

Как видно, врач хорошо понимал состояние горожан, потому не ругался, не возмущался. Он сумел найти те единственные слова, которые тогда можно и нужно было сказать людям.
— Товарищи! — почти выкрикнул он. — Граждане и гражданки Краснодона! Спасибо за встречу, во-от такое спасибо, — развел руки в стороны, насколько было возможно. — Но сейчас я прошу — не мешайте работе. Освободите площадку.

Толпа замерла, словно решая, как ей следует поступить.
— Для нас дорога каждая минута: многие раненые нуждаются в срочной помощи. Да и у остальных повязки сделаны в полевых условиях, на скорую руку, — пояснил врач.

Без всяких понуканий и дополнительных напоминаний люди торопливо попятились, образовав широкие коридоры, ведущие к вагонам.

Десятки горожан тут же принялись помогать в разгрузке и транспортировке раненых и наперебой приглашали легкораненых к себе домой. Тяжелораненых осторожно выносили на брезентовых носилках. Обросшие, худые, у многих от большой потери крови белые-пребелые лица. Изодранные, окровавленные гимнастерки. Темно-красные бинты — тряпки. Люди не скупились на теплые, ободряющие слова. И все же скорбными взглядами провожали тех, кому, возможно, жить оставалось не так уж долго. На каждые носилки краснодонцы клали букетики цветов.

После организации в Краснодоне военного госпиталя мы с Сергеем часто бывали в нем. Приходили обычно к вечеру, когда заканчивались операции и перевязки, врачебные обходы и процедуры. Помогали медсестрам убирать помещения, носить гипс, скатывать бинты, чинить примусы — на них нередко стерилизовали инструменты. Часами пропадали в палатах, читали раненым сводки Советского информбюро, газеты, книги. Рассказывали о городе, о своей жизни. Писали письма: короткие — родным, длинные, обязательно со стихами — девушкам.

«Здравствуй, дорогая супруга Анна Ивановна, детки мои Оленька, Микитка и Николка, а также брательник Константин Петрович и супружница его, Татьяна Сидоровна, односельчане. Спешу сообщить вам, что я живой, хотя и не совсем здоровый — осколки вражьего снаряда пробили грудь, поранили обе руки… Обо мне сильно не беспокойтесь».

«Ирина, родная моя, самая хорошая и самая красивая. В который уж раз перебираю в памяти нашу встречу, короткое знакомство (столько лет жили в одном городе — и не встретились), разлуку…

Ты, наверно, спишь сейчас, Ирина,
И тебе, быть может, снится сон,
Как шумит донбасская равнина,
Как о берег плещет тихий Дон.
Город наш теперь окутан дымом,
Пулями прострелен каждый сад,
Там на нашей площади любимой
Виселицы черные стоят…

Как мне не хватает твоего голоса, твоей улыбки… Чем сильнее моя любовь к тебе, родная, тем лютее моя ненависть к врагу… Бываешь ли ты у нашей вербы? А помнишь, Ирина, помнишь…»

На следующий день бегали на базар за самосадом, искали в аптеках и у знакомых лечебные травы, откапывали в библиотеках заказанные книги, вырезали и строгали костыли, палки… А вечером — опять к раненым.

Госпиталь — учреждение не из разряда веселых. Здесь мы слушали нелегкие раздумья, тяжелые стоны и проклятия, впервые увидели червей под гнойными повязками только что прибывшей партии раненых, узнали страшный смысл слова «ампутация».

А разве можно забыть, как плакал Тюленин, слушая надрывный предсмертный крик молоденького красноармейца: «Я жить хочу. Слышите, доктор, жить!»

Доктор стоял рядом. Все слышал. Но помочь ничем не мог: газовая гангрена завершала свое страшное дело. Взяв умирающего за руку, врач трясущимися губами шептал святую ложь: «Все будет хорошо… потерпи малость…»

А что он мог еще сделать! Сергей крепко сдружился с летчиком — фамилию его я уже не помню. Это был невысокий, круглолицый, ко всему безучастный человек. Лежит на кровати, раскинув руки, смотрит неподвижными глазами в потолок, молчит. Иногда еле заметно беззвучно пошевелит губами, Сергей каким-то чудом догадывается, о чем просит тяжелораненый летчик.

Впервые он заговорил дня через четыре. Ко всеобщей радости, стал быстро поправляться, оказавшись удивительно разговорчивым человеком. Летчик рассказывал нам множество фронтовых историй и очень беспокоился, что Сергей решил оставить школу.
— Мы управимся с врагами сами… А вы должны учиться, — тихо говорил голубоглазый пилот.

Сергей слушал внимательно, не перебивал. Когда старшина умолкал, тихонько подходил к его изголовью, негромко, но уверенно ронял:
— Вы только не волнуйтесь. Я буду учиться… непременно.

Общительный характер Тюленина, его доброе сердце отвлекали раненых от трудной госпитальной жизни, радовали измученных людей, согревали их сердца. На какое-то время они забывали о своих страданиях, горестях первых утрат.

Продолжение