— Я тебя умоляю, Вера, ну что ей сделается от одной яичницы? — Галина Петровна стояла у плиты с тяжёлой сковородкой в руке, и рука уже слегка подрагивала, не от усилия, а от того, что она устала объяснять простые вещи.
Вера вошла в кухню в халате, со сна, с примятой щекой. Увидела сковородку и сразу проснулась.
— Это «Хозяюшка», — сказала она негромко, но так, что Галина Петровна поняла. — С тефлоновым покрытием. Три тысячи рублей. Я уже объясняла.
— Три тысячи. — Галина Петровна осторожно поставила сковородку на конфорку. — Три тысячи рублей, и нельзя пожарить яйцо.
— Можно. На вашей сковородке.
— Моя сковородка скребёт.
— Вот и пожарьте на скребущей.
Вера взяла «Хозяюшку» и убрала в нижний шкафчик, тот, с замочком, которого не было три года назад. Замочек появился через месяц после того, как Галина Петровна въехала на эту кухню. Не сразу, деликатно, но появился.
Галина Петровна смотрела на закрытый шкафчик и думала, что жизнь — штука неровная. Два года назад у неё была своя квартира на Рябиновой улице, двухкомнатная, с видом на сквер. Небольшая, но своя. Там она могла жарить яйцо хоть в три ночи, хоть на любой сковородке, хоть прямо на крышке кастрюли, если захотела бы. Никто бы не смотрел.
Теперь у неё было раскладное кресло в углу кухни, тонкое одеяло в синюю клетку и список правил, приклеенный к внутренней стороне кухонного шкафчика. Список написала Вера аккуратным учительским почерком. Пункт первый. Не греметь посудой до восьми утра. Пункт второй. Телевизор выключать в десять вечера. Пункт третий. Сковородка «Хозяюшка» и кастрюли с красными крышками — только для хозяйки. Пункт четвёртый. Гости в квартиру без предупреждения за день.
Четыре пункта на клетчатом листке из тетради. Галина Петровна выучила их наизусть, хотя никогда не перечитывала.
— Я пойду лягу ещё, — сказала Вера уже от двери. — До восьми.
— Иди, иди, — отозвалась Галина Петровна и взяла свою старую сковородку с отломанной ручкой-заглушкой.
Она пожарила яйцо. Желток лопнул, как всегда на этой сковородке. Съела над раковиной, потому что стол был завален Вериными журналами и ноутбуком Олега.
Вот так и начинался обычный день.
***
Галина Петровна переехала сюда два года назад, в октябре, когда листья уже лежали мокрыми пятнами на асфальте. Олег позвонил ещё весной, голос у него был странный, как у человека, который долго готовился к разговору и всё равно не подготовился.
— Мам, у нас тут образовалась ситуация. Не телефонный разговор. Можно, я приеду?
Приехал. Сидел на её диване на Рябиновой, крутил в руках телефон, откашливался. Потом рассказал. Кредит под бизнес, партнёр исчез с деньгами, долг остался, банк требует. Сумма была такая, что у Галины Петровны на секунду перехватило в горле.
— Сколько?
Он назвал.
Она посмотрела в окно на сквер. Там старичок выгуливал рыжего пса, и пёс тащил его к луже.
— Квартира покроет?
— С запасом.
Она помолчала. Олег тоже молчал, и это молчание было другим, не её. Её молчание было горьким, а его — пристыженным.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Продавай.
Он поднял голову.
— Мам...
— Продавай, говорю. Я к вам переберусь. Куда ещё.
Она не спрашивала у него, рада ли Вера. Она понимала, что Вера не рада. Невестке было тридцать девять лет, у неё была своя жизнь, своя квартира, своя «Хозяюшка». И Олег сказал тогда, тихо, почти шёпотом.
— Мам, ты понимаешь, у нас маленькая квартира. Спальня одна. Кухня большая, там...
— Понимаю, — перебила она. — На кухне разберёмся.
Он не возражал. Она потом думала, что он должен был возразить. Хотя бы для вида. Но он не стал.
Квартиру продали быстро, потому что цена была честная. Галина Петровна сама выбирала из того, что уместится на кухне. Кресло раскладное, два чемодана одежды, коробка с книгами, которую она так и не открыла. Остальное раздала соседям или выбросила.
Плитку с Рябиновой она тоже взяла. Плитку с синими цветочками, которую муж Виталий привёз из Ленинграда в восемьдесят седьмом году. Вера посмотрела на неё и сказала, что некуда повесить. Плитка стояла теперь под кроватью, то есть под креслом, завёрнутая в полотенце.
***
В ноябре установилась уже настоящая зима, и Галина Петровна привыкала. Она умела привыкать. Всю жизнь умела. Муж умер восемь лет назад, она привыкла жить одна. Потом вышла на пенсию, привыкла к тишине. Теперь привыкала к правилам.
Правила были не самым трудным. Труднее всего было ощущение, что она занимает чужое место. Что она лишняя деталь в чужом механизме, которую воткнули насильно и теперь терпят.
Вера была вежлива. Именно вежлива, а не добра. Это разные вещи. Добрый человек скажет тебе «бери, что хочешь» и не пожалеет. Вежливый скажет «пожалуйста» и проследит, чтобы ты взял только положенное.
Олег уходил рано, приходил поздно. В выходные смотрел что-то на ноутбуке или уезжал по делам. С матерью разговаривал за ужином, но разговоры были короткие. Как дела. Нормально. Ел хорошо. Нормально. Ничего не нужно. Нет, всё есть.
Галина Петровна понимала, что он устаёт. Что ему стыдно. Что этот стыд он прячет за усталостью, и так удобнее. Она не требовала от него разговоров. Но иногда, лёжа на своём кресле ночью и слушая, как за стеной переговариваются Олег с Верой, она думала, что хотела бы просто сидеть рядом с ним. Молча. Чтобы он был рядом.
Это была такая маленькая, почти неловкая мечта. Просто сидеть рядом.
Пенсию она получала сама, на карту. Триста рублей в месяц отдавала Вере за коммунальные, как договорились. Остальное было её. На лекарства, на что-то себе, иногда на подарок Олегу в день рождения.
Была ещё дача в Подмосковье, в Раменском районе. Маленький домик, шесть соток, старая яблоня, которую она сажала ещё молодой женщиной. Дачу она не продала, хотя банк не требовал. Это было её. Последнее своё.
Летом она ездила туда на электричке с двумя сумками. Жила там с мая по сентябрь, и это были лучшие месяцы. Никаких правил, никакого списка. Только огород, яблоня и старое радио на подоконнике.
Осенью возвращалась на кухню, и кресло встречало её своим привычным скрипом.
***
Зима того года прошла тихо. Весна тоже. Галина Петровна ходила в поликлинику, иногда к подруге Тамаре, которая жила через два квартала. У Тамары была своя однушка и кот Борис, и они пили чай и говорили о всяком. О ценах, о соседях, о детях.
— Как ты там у них? — спрашивала Тамара.
— Нормально, — отвечала Галина Петровна. — Живу.
— Вера-то ничего?
— Вежливая.
Тамара понимала, что это значит, и больше не спрашивала.
В июне Галина Петровна уехала на дачу и почти не думала о кухне. Там думалось о другом. О том, что яблоня в этом году зацвела особенно густо. О том, что надо подкрасить ставни, пока лето. О том, что вон та соседка по участку, Нюра, совсем одна живёт, муж умер зимой, и надо бы зайти, принести пирог.
Она приносила пирог. Они сидели у Нюры в саду и разговаривали долго, по-настоящему, не как вежливые люди, а как живые.
В сентябре вернулась на кухню. Кресло скрипнуло по-старому.
***
Второй год оказался труднее первого. Не потому что что-то изменилось, а потому что привычка иногда делает больнее, чем новизна. Когда только приезжаешь на новое место, ещё держишься. Смотришь по сторонам, изучаешь, приспосабливаешься. А когда уже два года, уже всё изучено, уже знаешь каждый скрип, каждое правило, каждую паузу в разговоре. И именно тогда начинаешь чувствовать по-настоящему.
Вера к осени второго года стала чуть мягче. Или Галине Петровне так казалось. Иногда оставляла на столе тарелку с едой, накрытую другой тарелкой. Иногда спрашивала, не нужно ли чего из аптеки. Один раз даже принесла журнал и сказала, что там интересная статья про огороды.
Галина Петровна принимала это с осторожностью. Она не понимала, что стоит за этой мягкостью. Может, просто человек устал злиться. Может, совесть шевельнулась. Может, что-то ещё.
Октябрь выдался серым и сырым. Галина Петровна больше сидела дома. Кресло к этому времени слегка просело с одной стороны, и она подкладывала под него свёрнутый плед. Спала хорошо, это было не так важно. Важно было другое.
Она чувствовала себя человеком в ожидании. Чего-то. Не знала чего. Просто было ощущение, что что-то произойдёт, только неясно, хорошее или плохое.
***
В середине октября, в пятницу, около полудня, Галина Петровна возвращалась из поликлиники. Давление проверяла, врач сказал, что в норме, выписал новые таблетки. Она зашла в аптеку, купила, потом зашла в булочную за хлебом. Шла домой медленно, потому что нога немного подвела за лето, и теперь врач сказал беречь.
Дверь в квартиру открыла тихо. Не специально, просто привычка, замок там был тугой, и она научилась открывать его без лязга.
Вера была дома. Обычно в пятницу она работала до четырёх, но, видно, взяла отгул или работала из дома. Говорила по телефону в комнате, дверь была неплотно прикрыта. Голос был оживлённый, как у человека, который давно не разговаривал с близким.
Галина Петровна разулась, поставила в угол сумку с лекарствами и хлебом. Пошла на кухню, налить воды. Проходя мимо комнаты, услышала.
— Нет, ну слушай, это уже совсем невозможно, да. Два года мучаемся, честно говоря.
Галина Петровна замерла у двери. Не специально. Просто ноги остановились.
— Интернат уже присмотрели, говоришь? Ну и правильно. С глаз долой.
Пауза. Голос Веры снова.
— Да, Олег согласился отвезти. В конце ноября, наверное. Когда уже определятся окончательно.
Ещё пауза, и тихо, почти шёпотом.
— Ну а что делать. Ничего же не поделаешь.
Галина Петровна стояла у стены. Под ногами был коридорный половик, старый, ещё Верин, с вытертой серединой. Она смотрела на этот половик и слышала только одно слово. Интернат.
Потом ещё одно. Два года мучаемся.
Потом ещё. С глаз долой.
Она прошла на кухню. Налила воды в кружку. Выпила, не почувствовав вкуса. Поставила кружку обратно, не зазвенев. Правило первое, не греметь посудой. Хотя сейчас не было восьми утра, и правило не действовало. Но она уже не думала о правилах.
Она думала об интернате.
Галина Петровна знала, что такое дома престарелых. Она видела репортажи по телевизору. Белые коридоры. Кровати в два ряда. Старые люди с пустыми глазами на стульях у стен. Она видела один такой дом снаружи, когда ездила к дальней родственнице. Серое здание за высоким забором с железными прутьями. На заборе облупившаяся краска и вывеска.
Два года мучаемся.
Значит, она была мучением. Два года она думала, что просто живёт. Что терпят, конечно, но терпят. Что правила — это просто порядок. А оказалось, мучение. Два года.
Олег согласился отвезти.
Олег. Её сын. Которому она продала свою квартиру. Её квартиру с видом на сквер.
Галина Петровна сидела на своём кресле и слышала, как в комнате продолжается разговор, уже тише, уже о чём-то другом. Потом Вера засмеялась чему-то. Смех был обычный, не злой. Просто смех.
И почему-то этот обычный смех был самым обидным из всего.
***
В ту ночь она не спала. Лежала на кресле, смотрела в потолок. За окном шёл дождь, негромко барабанил по жестяному карнизу. Где-то в соседнем дворе лаяла собака, потом замолчала.
Галина Петровна думала.
Она думала о том, что сделает. Не если, а что именно. Это решилось быстро, почти сразу, как только она улеглась. Дача. У неё ещё была дача.
Если они хотят её выпроводить, пусть выпроводят. Но не получат дачу. Не потому что она злопамятная. А потому что нельзя позволять обращаться с собой как с вещью. Продали квартиру. Взяли деньги. Теперь в интернат. Нет. Пусть знают, что у неё тоже есть что сказать.
Был племянник. Игорь, сын её сестры Людмилы. Тридцать пять лет, живёт в Балашихе с женой Светланой. Звонил редко, но в новый год всегда присылал открытку на телефон. Последний раз они виделись на именинах у Людмилы, лет пять назад. Нормальный мужик, спокойный. Галина Петровна не знала его жену совсем, только видела на фотографиях.
Но это неважно. Дача достанется Игорю. Не Олегу, не Вере. Игорю.
Она потянулась к телефону, старому, кнопочному, телефону «Заря» с большими буквами, который сын купил ей три года назад, чтобы удобнее было. Нашла номер Игоря. Не позвонила. Поздно было, почти час ночи. Положила телефон на грудь.
Завтра. Всё завтра.
Дождь всё шёл. Собака снова залаяла и снова замолчала. Галина Петровна наконец уснула, держа телефон в руке.
***
Утром она встала рано, до семи. Умылась, выпила чай. Олег спал, Вера тоже спала. Тихий дом, серое утро за окном.
Галина Петровна достала записную книжку, самую старую, где ещё хранились нужные телефоны, адреса, даты. Нашла телефон Игоря и его адрес в Балашихе. Потом взяла листок бумаги и написала аккуратно, по пунктам, что нужно будет сделать.
МФЦ. Дарственная. Документы на дачу.
Документы на дачу лежали в синей папке, в нижнем отделении чемодана под вешалкой в коридоре. Она всегда знала, где они.
В десять утра она позвонила Игорю.
— Тётя Галя? — Голос у него был сонный, но не недовольный. — Что случилось?
— Ничего не случилось. Хочу поговорить о деле.
— Конечно, говорите.
— Не по телефону. Можешь приехать в воскресенье?
Короткая пауза.
— В воскресенье... Да, наверное, могу. А что за дело?
— Приедешь, скажу. Привози, если хочешь, Светлану. Или один.
— Хорошо, приеду. В районе полудня.
— Хорошо, — сказала она и положила трубку.
Руки у неё не дрожали. Она это проверила, посмотрев на них. Нет, не дрожали. Она была спокойна той особой спокойностью, которая приходит, когда решение уже принято и отступать некуда.
В тот же день она поехала в МФЦ. Одна, никому не сказав. Взяла документы на дачу, талончик из аппарата, прождала сорок минут на пластиковом стуле в зале, пахнущем бумагой и ксероксом. Потом её вызвали к окошку, и молоденькая девушка объяснила, как оформить дарственную.
— Вам нужно будет прийти вместе с одаряемым. Обоим с паспортами. Заполним договор дарения, заверим. Можете также к нотариусу, но это не обязательно для дачного участка.
— С нотариусом надёжнее?
— Надёжнее, но дороже.
— С нотариусом, — сказала Галина Петровна.
Она записала адрес нотариальной конторы. Вышла из МФЦ на холодный октябрьский воздух. Постояла немного у входа, потом пошла на остановку.
В автобусе смотрела в окно. Мимо проплывали дома, магазины, деревья с последними листьями. Всё обычное, всё знакомое, но смотрелось теперь иначе. Как будто она уже немного отъехала от всего этого.
Обида на сына росла в ней тихо и ровно, как тесто. Не кричала, не требовала выхода. Просто росла.
***
Суббота прошла в домашней обычной жизни. Вера убиралась, Олег что-то чинил в ванной. Галина Петровна сварила суп, предложила всем. Съели вместе за обедом, говорили о погоде. Олег сказал, что в следующие выходные, может, сходят куда-нибудь. Вера сказала, что надо посмотреть. Галина Петровна кивала и думала о своём.
Она заметила, что Вера несколько раз посмотрела на неё как-то особенно. Не враждебно, а, скорее, виновато. Вот почему она стала мягче в последнее время. Готовится. Совесть чиста? Мы же по-хорошему, мы же заботились, кормили. А теперь пора.
Галина Петровна улыбалась и кивала. Пусть готовятся.
Ночью снова не спала долго. Думала об Игоре. Он нормальный мужик. Они с женой живут в хорошем доме, Людмила говорила. Там будет лучше, чем на этой кухне. По крайней мере, наверное. Она не знала, как там, никогда не бывала. Но хуже, чем интернат, точно не будет.
Дача ему обрадует. Шесть соток в Раменском, хороший домик, яблоня. Игорь любит природу, она помнила, как он ещё мальчиком просил её взять его на дачу.
Что-то тёплое мелькнуло в этом воспоминании и сразу погасло. Она не позволяла себе быть сентиментальной. Сейчас не время.
***
В воскресенье Игорь приехал один. Без Светланы. Позвонил в дверь ровно в половине первого.
Галина Петровна открыла. Он стоял на пороге в куртке, высокий, темноволосый, немного похожий на сестру Людмилу, но шире в плечах.
— Тётя Галя, — он наклонился, поцеловал её в щёку. — Давно не виделись.
— Давно. Заходи.
Вера была дома, посмотрела на гостя спокойно.
— Это Игорь, племянник мой, — сказала Галина Петровна. — Поговорим на кухне, у меня там своё место.
— Конечно, — Вера кивнула и ушла в комнату.
Они сели на кухне. Галина Петровна налила чай, поставила на стол печенье. Игорь взял кружку, оглядел кухню спокойно. Посмотрел на раскладное кресло в углу, на шкафчик с замочком, ничего не сказал.
— Игорь, — начала Галина Петровна. — Я хочу оформить на тебя дачу.
Он поднял глаза.
— Дачу в Раменском. Помнишь, ты у меня там бывал мальчиком.
— Помню. Тётя Галя, а... почему?
— Так надо. Я хочу, чтобы она у тебя была. Ты её знаешь, любишь, ухаживать будешь.
Он молчал. Смотрел на неё внимательно.
— А Олег?
— Олег не нужна дача.
Снова молчание. Потом Игорь положил кружку на стол.
— Тётя Галя, у вас всё хорошо? Может, что-то случилось?
— Всё нормально. Просто хочу, чтобы дача была у тебя. Документы я взяла уже. В среду можем поехать к нотариусу. Ты в среду свободен?
— Свободен, наверное. Да. Но...
— Отлично. В десять утра нотариус принимает, я записалась на прошлой неделе.
Игорь смотрел на неё, и в его взгляде была неловкость. Он чувствовал, что здесь что-то не так. Галина Петровна это видела. Но она уже записалась, уже решила, и он был хорошим племянником, и она не обязана ему всё объяснять.
— Хорошо, — сказал он наконец. — В среду.
Они ещё посидели, попили чай. Игорь рассказал, что поменял работу, теперь в строительной компании. Светлана работает в детском саду. Живут хорошо. Дом большой, трёхкомнатная квартира.
— Трёхкомнатная, — повторила Галина Петровна. — Просторно.
— Есть где развернуться, да.
Она это запомнила. Трёхкомнатная. Просторно.
Игорь ушёл. Вера вышла из комнаты, поставила свою кружку в раковину, кивнула коротко. Галина Петровна мыла посуду и думала о среде.
***
В среду они поехали к нотариусу. Нотариус оказалась женщина лет сорока пяти, строгая, с очками в тонкой оправе. Проверила документы, задала несколько вопросов. Всё стандартное. Галина Петровна подписывала твёрдой рукой.
— Вы уверены в своём решении? — спросила нотариус. Не потому что сомневалась, просто по протоколу.
— Уверена, — ответила Галина Петровна.
Игорь сидел рядом, смотрел на бумаги. Когда всё было подписано, вышли на улицу. Он хотел что-то сказать, она видела. Но она улыбнулась и сказала, что всё хорошо, что устала немного, поедет домой. И они разошлись.
В автобусе она смотрела в окно. Дача теперь была Игорева.
Ей не было плохо от этого. Не было хорошо. Было просто пусто, как бывает, когда долго несёшь тяжёлую сумку и наконец поставил её на пол.
***
Вечером того же дня всё и случилось.
Олег пришёл раньше обычного, около шести. Вера уже была дома. Галина Петровна сидела на своём кресле и читала, точнее делала вид, что читает. На самом деле ждала.
Она сама не знала, чего именно ждёт. Может, чтобы сын наконец сказал вслух про интернат. Может, чтобы Вера снова стала вежливее, чем обычно. Она хотела видеть, как они будут вести себя, зная, что дача уже подарена и теперь не их.
Но сначала был разговор за ужином. Обычный, почти. Олег рассказал про работу. Вера спросила, не нужно ли чего из магазина завтра. Потом Олег вдруг сказал.
— Мам, мы хотели тебе кое-что сообщить.
Галина Петровна опустила вилку.
— Мы давно думали. В общем, мы с Верой купили тебе путёвку. В санаторий «Сосновый бор». На три недели, в январе. Там и лечение, и отдых, говорят, хорошее место.
Тишина.
Она смотрела на него.
— И ещё. — Олег переглянулся с Верой. — Мы собираемся сделать ремонт. Отгородить тебе комнату. Здесь, на кухне, угол большой, и если поставить перегородку... в общем, будет отдельное пространство. Со своей дверью. Не кухня, а нормальная комнатка.
— Пока небольшая, — добавила Вера, и голос у неё был немного виноватый. — Но со своей дверью. И мы повесим твою плитку с цветочками, я видела, она у тебя стоит.
Галина Петровна сидела и смотрела то на сына, то на невестку.
— Что, — сказала она. — Зачем.
— Мам, ты два года на кресле спишь, — Олег говорил тихо, но прямо. — Это нехорошо. Мы с Верой виноваты, что раньше не придумали. Деньги скопили, в январе делаем ремонт. Ты съездишь в санаторий, а мы тут всё сделаем. Вернёшься, а у тебя комната.
Вера смотрела в стол. Потом подняла голову.
— Галина Петровна, я понимаю, что у нас с вами не всегда просто. Я сама виновата. Правила эти... — она запнулась. — В общем, список этот я уберу. Мы по-другому договоримся.
Галина Петровна слушала. И что-то внутри начало медленно сдвигаться. Как лёд на реке весной, когда ещё не ломается, но уже слышен треск.
Она вспомнила тот разговор. Интернат. Два года мучаемся. С глаз долой.
— Погодите, — сказала она. — Вы говорили... — она остановилась.
— Что?
— Вера, ты говорила по телефону. В пятницу. Я слышала. Про интернат.
Вера посмотрела на неё, потом вдруг поняла. Лицо у неё стало удивлённым, а потом даже немного растерянным.
— Галина Петровна, — сказала она медленно. — Это была подруга. Катя Семёнова. Её мама. У неё уже совсем... она не узнаёт никого. Катя давно думает, как ей помочь. Они выбирали для неё место. Я с Катей разговаривала про её маму.
Тишина.
Олег смотрел на мать.
— Мам. Ты думала, что это про тебя?
Галина Петровна молчала.
— Мам, — он говорил теперь тихо, осторожно, как говорят с человеком, которому больно. — Ты думала, мы хотим тебя...
— Я переписала дачу, — сказала она.
Он не сразу понял.
— Что?
— На Игоря. Я уже оформила дарственную. В среду. У нотариуса.
Долгое молчание. Вера смотрела в стол. Олег смотрел на мать, и в его взгляде не было злобы. Там было что-то другое. Что-то, что Галина Петровна не умела назвать, но от чего у неё что-то сжалось внутри.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Дача твоя. Ты вправе.
— Олег... — начала Вера.
— Всё нормально, — сказал он ровно. — Мам, хорошо. Я понял.
Ужин доели в тишине.
***
На следующий день Олег уехал на работу, Вера тоже. Галина Петровна сидела на кухне и смотрела на свой телефон «Заря». Думала, надо ли позвонить Игорю, рассказать, что ситуация изменилась. Что всё вышло иначе.
Но что изменилось? Дарственная подписана. Дача его. Это уже не отменить.
Она встала, прошлась по кухне. Посмотрела в окно. На улице шёл мелкий дождь, и листья на асфальте прилипли намертво.
Конечно, можно было поговорить с Игорем. Объяснить, что произошла ошибка. Что она погорячилась. Он, наверное, понял бы. Отдал бы бумаги назад.
Или не отдал бы.
Она не знала Игоря так хорошо. Видела его два-три раза за последние десять лет. Он казался хорошим. Но хорошесть и готовность вернуть подаренную дачу, это разные вещи.
Зазвонил телефон. Игорь.
— Тётя Галя, добрый день. Слушайте, я хотел поговорить. Я понял, что вы нам передали дачу, и мы со Светой... — пауза. — Мы благодарны. Правда. Тётя Галя, и если вам когда нужна будет помощь, если вам у нас нужно будет пожить... у нас места хватит.
— Спасибо, Игорь.
— Мы вас приглашаем. Серьёзно. Переезжайте хоть сейчас, если захотите.
Она помолчала.
— Я подумаю.
***
Она подумала. Три дня подумала.
Атмосфера на кухне изменилась. Нельзя сказать, что стало хуже. Олег разговаривал с ней, как раньше, даже, пожалуй, немного теплее, с той самой осторожностью, которая появляется, когда человек знает, что обидел, и старается. Вера сняла список правил с шкафчика. Открыла замочек. Не сказала ничего, просто убрала.
Но что-то между ними треснуло. Не сломалось, нет. Просто в том тихом понимании, которое бывает между людьми, даже не очень близкими, образовалась трещина.
Галина Петровна видела, что Олег смотрит на неё иначе. Не обиженно. Скорее, растерянно. Как будто он что-то делал, думал, что делает правильно, старался, и вдруг выяснилось, что она об этом не знала, и это незнание стоило дачи.
Санаторий он не отменил. Путёвка лежала на столе в маленьком конверте, Галина Петровна видела её каждое утро.
На третий день она позвонила Игорю.
— Игорь, я хотела спросить. Ты серьёзно насчёт комнаты?
— Абсолютно серьёзно, тётя Галя. Приезжайте.
— Там комната отдельная будет? Со своей дверью?
— Ну... — небольшая пауза. — Там три комнаты. Одна наша спальня, одна Светина рабочая комната, ну и третья... она проходная немного, но большая. Мы её освободим, там удобно будет.
— Проходная.
— Ну немного да, через неё в ванную ходят. Но мы переставим всё, чтобы удобно было.
Она помолчала.
— Хорошо. Я приеду через неделю посмотреть.
В эту ночь она снова не спала хорошо. Думала о проходной комнате. Думала о ванной, через которую ходят. Думала о Светлане, которую совсем не знала.
А потом вспомнила, как Вера убрала список с шкафчика. Просто взяла и убрала, без разговора. Наверное, это что-то значило. Наверное.
***
Через неделю она поехала в Балашиху.
Квартира у Игоря с женой оказалась просторная, светлая. На третьем этаже, с большими окнами. Светлана встретила её у двери, невысокая, круглолицая, с улыбкой. Улыбка была немного деловитой, но не недоброй.
— Галина Петровна, добро пожаловать! Пойдёмте, покажем вам всё.
Показали. Третья комната и правда оказалась проходной. Через неё шёл коридорчик в ванную, и дверь там была без замка. Сама комната большая, светлая. Окно на улицу. Стоял диван, письменный стол, коробки в углу.
— Коробки мы уберём, конечно, — сказал Игорь.
— Конечно, — подтвердила Светлана. — Мы их в кладовку. Будете как дома.
Галина Петровна стояла посреди этой комнаты и думала о двери без замка. О коридорчике в ванную. О том, что через её комнату будут ходить.
Потом вспомнила своё кресло на кухне. Правила на шкафчике. Замочек.
— Мне нравится, — сказала она.
Они пили чай. Светлана была разговорчивой, рассказывала про работу, про детский сад, где работала. Игорь больше молчал, но кивал, подкладывал гостье печенье. Галина Петровна смотрела на них и думала, что они молодые люди и у них своя жизнь. Как у Олега и Веры. Только у этих пока нет правил на шкафчике.
Пока нет.
— Когда вы могли бы переехать? — спросила Светлана.
— После санатория, — сказала Галина Петровна неожиданно для себя. — В феврале.
Светлана кивнула с готовностью.
— Конечно, конечно. Мы к тому времени всё подготовим.
***
Она вернулась домой поздно. Олег уже спал. Вера была на кухне, пила кефир перед сном.
— Как съездили? — спросила она.
— Нормально. Видела квартиру.
Вера кивнула. Помолчала.
— Галина Петровна, — сказала она, не глядя в кружку. — Я хотела сказать. Про санаторий... мы правда хотели, как лучше. И про ремонт. Это было давно придумано, просто мы не говорили.
— Я понимаю.
— Если вы передумаете насчёт Балашихи, комнатка здесь будет вашей. Мы сделаем.
Галина Петровна смотрела на неё. На эту молодую женщину с примятой щекой, со своими правилами и своей «Хозяюшкой». С виноватым взглядом, который она не умела прятать.
— Спокойной ночи, Вера, — сказала она.
— Спокойной ночи.
***
В санаторий «Сосновый бор» она уехала в январе. Три недели. Сосны за окном, тихие завтраки, процедуры по расписанию. Там были другие женщины её возраста, и она сначала держалась особняком, а потом познакомилась с Валентиной из Воронежа, которая рассказывала смешные истории о своих внуках так, что весь стол смеялся.
В санатории Галина Петровна думала о многом. О квартире на Рябиновой. О плитке с синими цветочками. О том разговоре в пятницу, о котором она думала неправильно. Об Олеге с его растерянным взглядом. О дарственной.
Больше всего она думала об одном. Она сделала вывод слишком быстро. Услышала половину, решила, что знает всё, и действовала. Это была ошибка.
Но думать об ошибке и исправить её, это тоже разные вещи.
В конце третьей недели позвонил Олег. Спросил, как дела, как процедуры. Коротко, но позвонил.
— Мам, мы тут почти закончили с перегородкой. Плитку повесили, как Вера обещала. Приедешь, увидишь.
— Спасибо, Олег.
— Ты когда?
— Двадцать третьего.
— Я приеду, встречу.
Она положила трубку и сидела у окна. За соснами темнело небо. Где-то вдали светился фонарь на дорожке. Было тихо.
Двадцать третьего Олег встретил её на вокзале. Привёз домой. Комнатка оказалась маленькой, но настоящей. Со своей дверью. Со своей кроватью, не раскладным креслом, а нормальной кроватью. И плитка с синими цветочками висела над ней на стене.
Галина Петровна стояла посреди этой комнатки и не знала, что чувствует. Слишком много всего сразу.
— Ну как? — спросил Олег.
— Хорошо, — сказала она.
И это было правдой. И чем-то ещё одновременно.
На следующий день она позвонила Игорю и сказала, что, наверное, останется здесь. Что планы изменились. Игорь ответил ровно, без обиды. Сказал, что понимает, что предложение остаётся. Светлана что-то сказала на фоне, но Галина Петровна не расслышала.
***
Прошло два месяца.
Потом три.
В марте позвонила Светлана. Голос у неё был другой, чем тогда за чаем. Деловитый и одновременно чуть-чуть обиженный.
— Галина Петровна, вы не передумали? Просто мы рассчитывали на вас, Игорь переставлял мебель, готовился. Ну и дача... мы поняли, что вы не переедете. Хотели посоветоваться.
— О чём посоветоваться?
— Ну, мы думаем дачу продать. Нам сейчас деньги нужны, машину меняем. Просто хотели, чтобы вы знали.
Галина Петровна стояла в своей маленькой комнатке у окна.
— Дача ваша, — сказала она. — Как хотите.
— Понимаете, место хорошее, за неё дадут нормально. Игорь говорит, там яблоня старая, её всё равно надо спилить, земля под строительство лучше пойдёт.
— Яблоня, — повторила она.
— Старая же совсем.
— Да, — сказала Галина Петровна. — Старая.
После этого разговора она долго сидела у окна. За окном был март, снег уже таял, и на газоне проступали первые бурые пятна земли. Где-то капало с крыши, ритмично и монотонно.
Яблоня. Она сажала эту яблоню сорок лет назад. Весна была тогда такая же, мартовская, и земля пахла так же. Виталий держал саженец, она засыпала корни землёй. Виталий сказал, что из этой яблони получится хорошая яблоня. Он не ошибся.
Продадут дачу. Спилят яблоню. Это теперь не её дело.
***
Апрель пришёл с солнцем. Жизнь на кухне, то есть теперь в комнатке, стала другой. Правил на шкафчике не было. Вера иногда угощала её чаем, иногда они разговаривали о том о сём. Не подружки, нет. Но что-то живое. Не вежливость, а что-то немного теплее.
Олег по вечерам иногда садился рядом. Смотрели вместе что-нибудь по телевизору. Молчали. Это и было то, чего она хотела. Просто быть рядом.
Но осадок никуда не делся. Он лежал где-то глубоко, как та синяя папка с документами, которая теперь была пустой. Квартира продана. Дача подарена. Всё, что было своим, теперь не её.
И она думала иногда, особенно по ночам, что если бы она тогда не торопилась. Если бы подождала один день. Просто один день, а не бежала в МФЦ на следующее утро.
Но это было то, о чём не стоило думать. Или стоило, но что с того изменится.
***
В мае она поехала в Балашиху. Не потому что хотела, а потому что сестра Людмила позвонила, сказала, что у Игоря день рождения, небольшой ужин. Приедешь?
Она приехала.
Квартира была та же. Светлана встретила её, как прежде, приветливо. Игорь обрадовался, обнял. За столом сидели ещё несколько человек, друзья их со Светланой.
В разговоре кто-то спросил Игоря, есть ли у них планы на лето. Он сказал, что дача в Раменском продаётся, летом будут с деньгами, может, съездят куда-нибудь.
Никто за столом не знал, что эта дача была её. Что там была яблоня, которую она сажала с Виталием. Что там стояло старое радио на подоконнике.
Галина Петровна съела салат. Выпила чай. Поздравила Игоря.
Ехала назад поздно, в электричке. Народу мало, за окном проносились тёмные поля. Она смотрела в своё отражение в стекле, и оно смотрело на неё, немного прозрачное, немного чужое.
***
В июне начали приходить покупатели на дачу. Игорь звонил, спрашивал, остались ли документы о праве на соседний проезд. Она объяснила, где что лежало. Документов у неё уже не было, всё у него. Он поблагодарил и повесил трубку.
Она думала о том, кто купит дачу. Наверное, кто-то молодой, они сейчас берут такие участки под строительство. Снесут домик. Спилят яблоню.
Построят что-то новое. Это нормально. Мир так устроен.
***
Летом Вера предложила ей поехать вместе на рынок. Не за продуктами, а просто так, погулять. Галина Петровна удивилась, но согласилась. Они ходили по рядам, смотрели на цветы, на ягоды, на мёд в банках. Вера купила малину, дала ей попробовать. Малина была сладкая.
— Вам нравится? — спросила Вера.
— Нравится, — сказала Галина Петровна.
— Я возьму два килограмма. Вы любите варенье варить?
— Люблю.
— Тогда сварим вместе.
Они варили варенье. Стояли рядом над кастрюлей, помешивали по очереди. Кухня пахла малиной и лёгким паром. Галина Петровна помешивала и думала, что месяц назад она не могла себе такого представить.
— Галина Петровна, — сказала Вера, не глядя на кастрюлю. — Я хотела... в общем. Я была не очень хорошей, когда вы сначала приехали. Список этот.
— Ладно, — сказала Галина Петровна.
— Нет, я хочу сказать. Это было некрасиво. Вы многое сделали для Олега. Вы имели право жить нормально.
— Ладно, — повторила Галина Петровна.
Больше они об этом не говорили. Доварили варенье. Разлили по банкам. Поставили остывать.
***
Осенью пришло сообщение от Игоря. Дача продана. Короткое сообщение, без подробностей. Потом ещё одно, через день. Спасибо, тётя Галя. Мы с деньгами. Если что, звони.
Она читала это сообщение и думала о том, что значит «если что». Скорее всего, ничего не значит. Просто вежливость.
Пенсию она получала на свою карту. Никто её не забирал. Она сама платила Вере за коммунальные, триста рублей, как всегда. Иногда покупала что-нибудь к чаю, иногда нет. Всё как прежде, только без кресла и без правил.
***
Октябрь.
Два года прошло с того дня, как она переехала. Точнее, уже третий год начался.
Галина Петровна сидела в своей маленькой комнатке вечером. За стеной разговаривали Олег и Вера, не громко, спокойно, о чём-то своём. За окном шёл дождь. Тот же дождь, что два года назад, когда она переехала с чемоданами и коробкой книг.
Она думала об Игоре.
Нет, не об Игоре. О той квартире в Балашихе. О проходной комнате. О том, каково было бы жить там, если бы она поехала. Через комнату ходили бы в ванную. Светлана брала бы её пенсию. Нет, подожди. Она не знает, что Светлана взяла бы пенсию. Откуда она это взяла.
Она не знала. Просто думала.
Но дача была бы продана в любом случае. И яблоня была бы спилена. Это точно.
Дождь барабанил по жестяному карнизу. Знакомый звук.
Под стеной стояла плитка с синими цветочками, нет, нет, она висела над кроватью, Олег повесил. Галина Петровна посмотрела на неё. Цветочки были немного выцветшие, но держались крепко.
Виталий привёз её из Ленинграда. Лето восемьдесят седьмого. Им было тридцать с небольшим, и они возили плитку через весь город в бумажном свёртке.
За стеной засмеялась Вера. Потом что-то сказал Олег, и они оба засмеялись. Смех был живой, домашний. Галина Петровна слушала его и не могла понять, хорошо ей от этого смеха или нет.
***
В ноябре позвонил Олег. Не из-за стены, а по телефону, хотя был дома. Значит, хотел сказать что-то важное, не через комнату.
— Мам, слушай, ты не думала про дачу?
— В каком смысле?
— Ну, Игорь продал, ты говорила. Может, поищем другую? Небольшую, но свою. Мы с Верой готовы помочь, если что.
Она молчала.
— Мам?
— Я слышу, — сказала она. — Не знаю пока.
— Ну подумай. Не срочно.
— Хорошо.
Она положила трубку и долго смотрела в стену. Потом на плитку с цветочками.
Не срочно. Подумай.
Она думала.
***
Прошёл ещё месяц. Декабрь.
Однажды вечером, когда Олег задержался на работе, а Вера была в ванной, Галина Петровна сидела на кухне. Не в своей комнатке, а именно на кухне, где стояло её старое кресло. Его не выбросили, поставили в угол, иногда она садилась в него.
Кресло скрипнуло по-старому.
Она сидела и смотрела на шкафчик, к которому два года был приклеен список правил. Теперь там ничего не было. Гладкая дверца, без единой бумажки.
Она вспомнила, как стояла тогда в коридоре. Половик с вытертой серединой. Голос Веры за дверью. Интернат. Два года мучаемся.
Она не проверила. Это было главное. Она не зашла и не спросила. Не подождала. Не подумала, что Вера может говорить не о ней.
Просто услышала слова и решила, что знает правду.
За окном начинал падать снег. Первый в этом декабре.
Галина Петровна смотрела на снег и думала о яблоне. Там сейчас тоже снег. Или уже нет яблони. Наверное, уже нет. Купили осенью, значит, расчистили участок.
Сорок лет. Маленький саженец, корни в земле, сырой апрельский запах. Виталий держал, она засыпала.
Шесть соток в Раменском, говорит риелтор покупателю. Хороший участок. Старые постройки под снос. Яблоня, к сожалению, уже не плодоносит хорошо, придётся убрать.
Кресло скрипнуло, когда она пошевелилась.
Она сидела и думала о том, что всё могло быть иначе. Хотя нет, не всё. Дача всё равно когда-нибудь ушла бы. Может, по-другому, в другое время, но ушла бы. Вещи уходят. Это нормально.
Что не нормально, это когда сама торопишь потерю.
Пришёл Олег. Снял куртку в прихожей, заглянул на кухню.
— Мам, ты чего здесь сидишь?
— Так просто, — сказала она. — Посижу немного.
Он посмотрел на неё. Потом прошёл, сел на стул напротив. Налил себе воды.
— Холодно на улице, — сказал он.
— Снег пошёл.
— Вижу.
Они помолчали. Просто так, вдвоём на кухне, в тишине. Снег за окном.
Это было то самое, чего она хотела. Просто быть рядом.
Только теперь она думала и о том, что отдала за это. О квартире. О даче. О яблоне.
И о том, что такое счастье странно устроено. Иногда сидишь в том самом месте, которого хотела, и оно не такое, каким казалось. Не хуже. Просто другое.
За стеной зашумела вода. Вера выходила из ванной.
Олег встал.
— Пойду поужинаю. Ты будешь?
— Буду, — сказала Галина Петровна. — Сейчас приду.
Он ушёл. Она ещё посидела немного на скрипящем кресле. Снег шёл. Кресло молчало.
***
В январе следующего года, примерно через три месяца после того, как дача была продана, Галина Петровна лежала вечером в своей маленькой комнатке. Нормальная кровать, плитка с цветочками над головой. За окном тихо.
Телефон «Заря» лежал рядом на тумбочке.
Он завибрировал. Сообщение от Игоря.
Она взяла телефон, прочитала.
«Тётя Галя, добрый вечер. Мы со Светой думаем. Она хотела узнать, не могли бы вы к нам переехать всё-таки. У нас теперь деньги есть, сделаем комнату нормально, не проходную, дверь с замком. Вы бы нам помогали немного по дому, пока мы работаем. Ну и вам не одиноко. Напишите, как думаете».
Галина Петровна читала это сообщение дважды. Потом третий раз.
Не одиноко. Помогали немного по дому.
Она не отвечала долго. Лежала, смотрела в потолок.
Потом написала коротко.
«Игорь, спасибо. Я подумаю».
Положила телефон. Закрыла глаза.
Где-то в соседней комнате что-то переставляла Вера, звякнула чашка. Олег говорил по телефону, негромко, отдельные слова. Обычный вечер.
Галина Петровна лежала и думала, что такое «подумаю». Это может значить всё что угодно.
***
Прошло ещё несколько недель. Уже февраль. Игорь не звонил, она тоже. Сообщение осталось без ответа, кроме того короткого «подумаю».
Светлана однажды написала сама. Коротко. «Галина Петровна, мы правда ждём вашего решения. У нас по хозяйству много всего, и Игорь сильно занят, было бы хорошо иметь помощь. Комнату подготовим».
Галина Петровна читала эти слова и думала о помощи по хозяйству. О комнате с замком. О деньгах с дачи, которые кончатся, а хозяйство останется.
Она думала об одном вечере. Как они с Верой варили малиновое варенье. Как пахла кухня. Как Вера сказала, что была не очень хорошей. Не очень просто, не извини меня. Просто сказала.
Она думала об Олеге на кухне под снегом. Просто сидели рядом.
Она думала о проходной комнате, где через тебя ходят. О комнате с замком, которую обещают, но которую она не видела.
Потом думала о кресле на кухне. О правилах на шкафчике. О том, как это было, первые два года. Как она лежала ночью и слышала их разговоры за стеной. Как желток лопался на скребущей сковородке.
Как это всё теперь казалось иначе. Не потому что тогда было лучше. А потому что тогда у неё было её место, пусть неудобное, пусть с правилами. И дача была её, можно было уехать и дышать.
Теперь места было больше. Дачи не было.
Жизнь странно считает.
***
В феврале она пошла в поликлинику, давление. Врач сказал, что в норме. Выписал таблетки, те же. На выходе она столкнулась с соседкой Тамарой.
— Ой, Галя! Ты как? Не виделись сто лет.
— Нормально, — сказала Галина Петровна. — Живу.
— Как у Олега? Помирились?
— Мы и не ссорились.
— Ну ты понимаешь. Как там всё?
— Нормально, Тома. Комнату сделали. Плитку Виталия повесили.
Тамара смотрела на неё внимательно, как умеют смотреть старые подруги.
— Хорошо, — сказала она. — А дача?
— Нет дачи.
Тамара помолчала.
— Жалеешь?
Галина Петровна подумала.
— Не знаю, — сказала она честно. — Наверное.
Они постояли на крыльце. Мимо проходили люди. Кто-то торопился, кто-то шёл медленно с палочкой. Жизнь шла как обычно, никого не спрашивая.
— Зайдёшь ко мне? — спросила Тамара. — Чай поставлю. Борис новые штуки выучил.
— Зайду, — сказала Галина Петровна.
Они пошли к Тамаре. Кот Борис сидел на подоконнике и смотрел на них зелёными глазами. Тамара поставила чай, достала печенье.
Они сидели и разговаривали. Не о важном. Просто так. О ценах, о погоде, о соседском мальчике, который поступил в институт.
Галина Петровна пила чай, смотрела в окно. Февральское небо было серое, но не тёмное. Не тёмное.
***
Вечером того дня она вернулась домой и зашла в свою комнатку. Включила свет, посмотрела на плитку. Цветочки смотрели на неё.
Телефон «Заря» лежал на тумбочке. Сообщение от Светланы было непрочитанным. Она открыла его снова, прочитала ещё раз.
Помощь по хозяйству. Комнату подготовим.
Она не стала отвечать.
Легла на кровать, укрылась одеялом. Слышно было, как на кухне что-то готовит Вера, тихо звенит посудой. Не нарочито тихо, просто так. Обычный вечер.
Галина Петровна закрыла глаза.
Она лежала и думала о разных вещах. О яблоне. О Виталии. О квартире на Рябиновой с видом на сквер. О старичке с рыжим псом, которого она видела в последний раз в тот день, когда Олег рассказал ей про долг. Пёс тащил старичка к луже. Старичок смеялся.
О санатории «Сосновый бор» и Валентине из Воронежа с её смешными историями про внуков.
О малиновом варенье.
О кресле, которое стоит в углу кухни и скрипит.
Она лежала тихо. За стеной шумела Верина кухня. В окно светил фонарь. Комнатка была маленькой, но её.
Телефон завибрировал.
Она посмотрела. Олег.
— Мам, привет. Как день прошёл?
— Нормально. К Тамаре заходила.
— Хорошо. Мам, я тут подумал. Если хочешь, на выходных можем съездить в Раменское. Просто так. Посмотреть, как там, воздух.
Она молчала секунду.
— Там уже всё не наше.
— Ну и что. Просто воздух.
Пауза.
— Подумаю, — сказала она.
— Ладно. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Олег.
Она положила телефон. Лежала в тишине.
Просто воздух.
За окном шёл снег, тихий, без ветра. Плитка с синими цветочками висела над ней на стене, как всегда. Кот у Тамары выучил новые штуки.
В соседней комнате Вера сказала что-то негромко, Олег ответил. Слов не было слышно. Просто голоса.
Галина Петровна лежала и не знала, что ответит Светлане. И ответит ли.
Она знала другое. Что утром встанет, нальёт чай в свою кружку, и на шкафчике не будет никакого списка.
И что это что-то значит.
Хотя что именно, она пока не решила.
***
В конце марта Игорь прислал ещё одно сообщение. Короткое, без предисловий.
«Тётя Галя, мы пенсию, конечно, трогать не будем, это ваше. Просто помощь по дому немного. Комнату сделали с замком. Приезжайте посмотреть хоть».
Она прочитала. Убрала телефон. Смотрела в потолок.
Пенсию, конечно, трогать не будем.
Она не спрашивала про пенсию. Они написали сами.
Она думала об этом долго. Потом встала, пошла на кухню. Вера была там, резала что-то к ужину.
— Чаю хотите? — спросила Вера.
— Да, пожалуй.
Вера поставила чайник. Они стояли рядом молча, потом чайник закипел.
Галина Петровна смотрела на шкафчик без замочка, без списка. Просто шкафчик.
— Вера, — сказала она.
— Да?
— Ничего. Спасибо за чай.
Вера кивнула. Налила две кружки. Они сели за стол и стали ждать Олега.
Снег за окном почти растаял. На газоне проступала трава, бледная, первая. Воробьи скакали по подоконнику и заглядывали в стекло.
Галина Петровна держала кружку обеими руками. Чай был горячий.
***
В апреле Светлана позвонила сама. Без предисловий, сразу.
— Галина Петровна, вы не ответили на сообщения. Мы хотим понять, что вы решили. Нам нужно планировать.
— Я остаюсь здесь, Света.
Небольшая пауза.
— Понятно. Жаль. Ну ладно.
— Передай Игорю привет.
— Передам.
Она положила трубку.
За окном апрель. Первые листья. Галина Петровна стояла посреди своей маленькой комнатки и думала о том, что только что произошло. Что она решила.
Осталась.
Она не знала, правильно ли это. Она вообще перестала думать категориями правильно и неправильно, с тех пор как осенью того года стояла в коридоре и слушала Верин разговор по телефону. С тех пор она думала по-другому. Медленнее. Осторожнее.
Будет ли ей здесь хорошо. Она не знала. Но здесь была плитка с цветочками. И малиновое варенье, которое они варили вместе. И Олег, который иногда садился рядом.
И шкафчик без замочка.
Этого было немного. Этого было не так уж мало.
Она открыла окно. Апрельский воздух пахнул землёй, первой зеленью, чем-то обещающим. Воробьи на подоконнике переполошились и улетели.
Галина Петровна стояла у открытого окна. Смотрела на улицу.
Потом в соседней комнате затрещал Верин телефон. Вера ответила, и через несколько секунд оттуда послышался её смех. Живой, не вежливый, просто смех.
Галина Петровна закрыла окно.
Пошла ставить чайник.
***
Прошло ещё несколько месяцев. Лето, потом осень. Жизнь шла своим ходом.
Игорь больше не звал её переехать. Иногда присылал сообщения, в праздники. Она отвечала. Они разговаривали о разном, коротко. Дача, сказал он однажды, уже почти продана, покупатель взял её под хорошее строительство. Она ответила, что хорошо.
Она думала о яблоне редко. Только иногда, когда варила что-нибудь яблочное. Пироги, например. Она научила Веру печь яблочный пирог по старому рецепту, и они пекли иногда по воскресеньям. Олег ел и хвалил.
Отношения свекрови и невестки не бывают простыми. Это знают все женщины. Но иногда они становятся живыми, и это не одно и то же, что простыми. Галина Петровна и Вера не стали подругами. Но стали чем-то другим. Что-то между соседством и родством, без точного названия.
Обида на сына не ушла совсем. Она лежала где-то внутри, тихая, приглушённая. Не требовала ничего. Просто была.
Но рядом с ней лежало и другое. Тот снег за окном, и они сидели вдвоём на кухне. Малиновое варенье. Его голос по телефону. Просто воздух.
***
Уже ноябрь. Три года прошло с того октября, когда она приехала с чемоданами.
Галина Петровна сидела в своей комнатке, читала. Плитка с цветочками висела над кроватью. Кресло стояло в углу кухни, старое, скрипучее.
Зазвонил телефон. Олег.
— Мам.
— Да, Олег.
— Как ты?
— Нормально. Читаю.
— Хорошо. Мам, я хотел сказать. Вера нашла участок. Небольшой, в Раменском, по случаю. Говорит, там даже старая яблоня есть. Мы с ней решили, что это для тебя как будто. Если хочешь, в выходные посмотрим.
Галина Петровна сидела неподвижно.
— Старая яблоня, — повторила она.
— Ну, говорит хозяйка, лет сорок ей. Или больше.
Она смотрела на плитку с синими цветочками над кроватью.
— Посмотрим, — сказала она.
— Точно?
— Точно.
Олег помолчал секунду, потом сказал, не деловито, а как-то иначе.
— Хорошо, мам.
Она положила трубку.
За окном падал снег. Первый в этом ноябре.
Она смотрела на снег.
Лет сорок яблоне. Или больше.
Она смотрела долго. Потом встала и пошла ставить чайник.