— Мама, мы же не выгоняем тебя. Просто нам нужно немного пространства.
Нина Васильевна Корнилова стояла посреди своей кухни и смотрела на сына. Он сидел за столом, опустив взгляд в телефон, и говорил так, будто речь шла о перестановке мебели. Рядом с ним стояла его жена Карина, скрестив руки на груди. Она не говорила ничего, но всем своим видом показывала, что разговор давно окончен.
— Пространства, — повторила Нина Васильевна. Она произнесла это слово медленно, как пробуя его на вкус. — Это моя квартира, Алёша. Я в ней живу тридцать лет.
— Мы знаем, мам. — Алексей Корнилов, сорок три года, старший менеджер в небольшой оптовой фирме, наконец поднял глаза. Лицо у него было усталое, но не виноватое. — Поэтому и просим по-хорошему, а не ставим перед фактом.
— По-хорошему, — снова повторила она.
— На даче хорошо осенью. Воздух, тишина. Ты же сама говорила, что любишь там.
— Я люблю там летом, Алёша. Летом. Сейчас октябрь. Там холодно, печка барахлит, дров нет.
— Дрова можно заказать, — вступила Карина, не меняя позы. Голос у неё был ровный, почти любезный. — Это несложно. Позвонишь по объявлению.
Нина Васильевна посмотрела на неё. Карина выдержала взгляд без труда. Она была из тех людей, которые умеют смотреть прямо именно потому, что им нечего скрывать в своих намерениях. Они сами для себя давно всё решили и объяснили.
— И когда вы хотите... — Нина Васильевна запнулась. Слово «выехать» не шло.
— Лучше бы на этой неделе, — сказал Алексей. — Нам там кое-что поправить нужно, ремонт небольшой. Неудобно будет вместе.
— Кое-что поправить, — она кивнула.
— Мам, ну не делай так. Мы же по-человечески разговариваем.
— Да. По-человечески, — она отвернулась к окну.
За окном был серый октябрьский полдень. Напротив стоял такой же панельный дом, в окнах которого уже горел свет, хотя до сумерек было ещё далеко. Нина Васильевна смотрела на эти жёлтые квадраты и думала о том, что её покойный муж Виктор никогда бы не позволил такого разговора. Он умер восемь лет назад, и с тех пор она жила здесь одна. Платила за квартиру, топила, убирала, встречала сына с Кариной на праздники, готовила оливье и холодец, мыла посуду после них, оставалась одна.
— Я приеду в субботу с машиной, — сказал Алексей, вставая. — Помогу перевезти вещи. Что нужно, возьмёшь.
— А пенсия? — спросила она, не оборачиваясь.
— Что пенсия?
— Пенсия мне на карту приходит. Я в магазин как буду ходить? Там до магазина три километра.
Карина и Алексей переглянулись. Короткий взгляд, быстрый.
— Мам, карту оставь нам пока, — сказал он. — Мы будем тебе привозить всё нужное. Продукты, лекарства. Зачем тебе там с картой.
— Это моя карта. Моя пенсия.
— Ну, мам. — В голосе его появилось что-то, похожее на укор. Будто она была неразумным ребёнком, который цепляется за игрушку. — Мы же помогаем тебе. Ты там одна, мало ли что. Лучше, чтобы деньги у нас были, мы под контролем.
Она обернулась и посмотрела на него долго.
— Под контролем, — сказала она тихо.
— Ну всё, мам, не надо так. Мы в субботу приедем.
Они ушли. Нина Васильевна долго стояла на кухне после того, как хлопнула входная дверь, а потом прошла в комнату, села на диван и не встала ещё часа полтора.
Суббота пришла с туманом и мелким дождём. Алексей приехал на своём «Ладовите» — это была такая машина, серая, немолодая, которую он купил три года назад и очень ею гордился. Карина приехала отдельно, на такси, и сразу принялась ходить по квартире, заглядывать в шкафы, переставлять что-то в уме. Нина Васильевна к этому времени сложила два чемодана и сумку. Она делала это аккуратно, методично, как делала всё в своей жизни. Тёплые вещи, лекарства, документы, фотографии мужа в рамке.
— Мам, зачем столько? — сказал Алексей, глядя на чемоданы. — На даче есть вещи.
— Там летние вещи. Я беру зимние.
Карина прошла мимо с видом хозяйки, которая принимает дела, и остановилась у окна.
— Хорошая квартира, — сказала она негромко, будто самой себе. — Светлая.
Нина Васильевна ничего не ответила.
Грузили молча. Алексей таскал чемоданы, пыхтел, раз уронил сумку на лестнице. Нина Васильевна шла сама, медленно, держась за перила. Ей было семьдесят четыре года, и последние полгода болело колено. Карина стояла внизу у машины и смотрела на телефон.
— Карта, мам, — напомнил Алексей, когда они уже садились в машину.
Она достала кошелёк. Карта там лежала в отдельном кармашке, голубая, с именем Корнилова Нина Васильевна. Она смотрела на неё секунды три, потом отдала.
До дачного посёлка Ключёвка ехали около часа. Дорога была разбитая, особенно последние восемь километров после поворота с трассы. Машина прыгала по колдобинам, у Нины Васильевны ныло колено. Она смотрела в окно на октябрьские поля, на голые деревья, на низкое небо. Алексей включил радио, но оно ловило плохо, хрипело, он его выключил.
Дача открылась из-за поворота. Небольшой дом, серые доски, старая яблоня у забора с несколькими упавшими яблоками в мокрой траве. Нина Васильевна смотрела на дом и чувствовала, как что-то внутри сжимается — не больно, просто туго, как будто кто-то взял и повернул ключ.
Алексей занёс вещи, поставил у входа. Прошёлся по комнатам, будто проверяя что-то. Нина Васильевна смотрела на поленницу под навесом. Там было дров на три-четыре топки, не больше.
— Алёш, дрова закончатся через несколько дней.
— Мам, я разберусь. Закажу.
— Обогреватель работает?
Он подошёл к старому масляному обогревателю, воткнул вилку. Тот зашипел, нагрелся немного, потом щёлкнул и погас.
— Хм, — сказал Алексей.
— Он ещё летом сломался. Я говорила.
— Ну, там ничего сложного. Где-то контакт отошёл. Я в следующий раз посмотрю.
— В следующий раз, — повторила она.
— Мам, ну хватит уже. Я на следующей неделе приеду, разберусь с обогревателем, дрова привезу. Сейчас вот, — он полез в куртку и достал несколько купюр, — вот тебе на неделю. Хлеб, молоко.
Она посмотрела на деньги. Там было четыреста рублей.
— Алёша, этого не хватит даже на три дня.
— Мам, ну что ты. Там магазин при автобусной остановке. У тебя же есть запасы в кладовке.
— В кладовке банки с вареньем и картошка с огорода.
— Вот видишь, нормально.
Он ещё немного потоптался, поправил шарф, посмотрел на часы.
— Нам надо ехать. Карина ждёт.
Карина, как оказалось, так и не вышла из машины. Она сидела там всё время, пока они разговаривали.
— Я позвоню, — сказал Алексей в дверях.
Нина Васильевна кивнула. Она не сказала ничего, потому что уже знала, что будет дальше.
Машина уехала. Стало тихо, как бывает тихо только в дачном посёлке в октябре, когда все разъехались. Пару листьев сорвало ветром и прибило к стеклу веранды. Нина Васильевна стояла на крыльце и смотрела, как задние огни машины исчезают за поворотом.
Потом она зашла в дом, посмотрела на холодный обогреватель, потрогала батарею парового отопления — холодная, давно не работало. Прошла в кладовку. Там действительно стояли банки с вареньем, несколько банок огурцов и помидоров, три мешка картошки с сентябрьского урожая. В маленькой кухонной нише нашла пачку гречки, пачку соли, немного чаю в жестяной банке с облупившимся рисунком.
Она поставила чайник на газовую плиту, зажгла конфорку. Газ, по крайней мере, работал.
Ночью было около восьми градусов. Нина Васильевна спала в двух свитерах, укрывшись всем, что нашла, и всё равно к утру ноги были как лёд. Она лежала в темноте и думала о том, что это так выглядит, когда тебя любят.
Первые три дня она жила тихо. Топила дрова, берегла их, разводила огонь только утром и вечером. Варила картошку и гречку, заваривала чай с вареньем. Колено ныло от холода сильнее, чем обычно. До магазина было три километра по раскисшей дороге, и она прошла их один раз, купила хлеб и молоко. Продавщица посмотрела на неё с каким-то особым выражением, но ничего не сказала.
Алексей позвонил на четвёртый день. Спросил, как дела. Она сказала, что дрова заканчиваются. Он сказал, что с дровами сложно, что сейчас дорого, что разберётся. Потом попрощался.
На шестой день дрова кончились.
Оставались ещё старые оконные рамы в сарае, несколько досок. Нина Васильевна смотрела на них долго, потом всё же взяла одну доску и попробовала разломить. Не получилось. Руки уже не те. Она нашла в кладовке старый топорик и с третьего удара всё же расколола доску. Пальцы после этого болели, но огонь удалось развести.
Вечером за забором, у соседнего участка, она заметила свет.
Соседка, Валентина Егоровна Сотникова, приезжала в Ключёвку почти круглый год. Ей было шестьдесят пять лет, она была невысокая, плотная, с густыми с проседью волосами, которые всегда убирала в низкий пучок. Жила она в Ключёвке потому, что так привыкла, и потому, что её городская квартира была сдана племяннице, а переезжать обратно она не хотела, говорила, что в городе дышать нечем.
Она заметила Нину Васильевну в тот же вечер.
— Нина! — окликнула она через забор. — Ты что, приехала?
— Приехала, — отозвалась та.
— Одна?
— Одна.
Валентина Егоровна помолчала секунду, потом сказала:
— Подожди, сейчас приду.
Она пришла через пять минут с кастрюлей супа и буханкой хлеба. Зашла в дом, огляделась. Посмотрела на холодный обогреватель, на золу в печке, на сложенные у входа вещи, которые Нина Васильевна так и не распаковала до конца.
— Алексей привёз? — спросила она, ставя кастрюлю на стол.
— Привёз.
— И уехал.
— И уехал.
Валентина Егоровна ещё раз огляделась. Её лицо было спокойным, но она хорошо умела думать и слушать одновременно.
— Дрова есть?
— Кончились. Я доски жгла из сарая.
— Доски, — она повторила это коротко, без оценки. — Обогреватель?
— Сломан. Он обещал починить.
— Обещал, — она кивнула. Снова без оценок. — Нина, а пенсия у тебя как?
Нина Васильевна замолчала. Потом сказала тихо:
— Карта у него. Он сказал, что будет привозить всё нужное.
Валентина Егоровна поставила на стол тарелку и налила суп. Потом придвинула стул и Села рядом.
— Ешь, — сказала она.
Нина Васильевна начала есть. Суп был куриный, с вермишелью, горячий. Она поняла только сейчас, как замёрзла, и даже не заметила, что руки у неё чуть дрожат, пока держат ложку.
— Нина, — сказала Валентина Егоровна негромко, — я хочу тебе кое-что спросить. Ты не обидишься?
— Спрашивай.
— Квартира твоя, в городе. Она на тебе оформлена?
— На мне. Я её получала ещё с Виктором, по очереди.
— Значит, ты собственник.
— Да. Документы все у меня в папке.
Валентина Егоровна кивнула.
— Хорошо, — сказала она и больше ничего не добавила.
На следующий день к обеду к дому Нины Васильевны подъехала небольшая машина. Из неё вышла женщина лет сорока пяти, в тёмном пальто и с портфелем. Волосы короткие, очки в тонкой оправе, лицо спокойное и внимательное. Вместе с ней вышла Валентина Егоровна.
— Нина, это Марина Андреевна, — сказала Валентина Егоровна с порога. — Она из агентства. Юрист.
Нина Васильевна стояла на кухне в двух свитерах и смотрела на гостей.
— Проходите, — сказала она.
Они сели за стол. Марина Андреевна Лесницкая положила портфель, достала несколько листов бумаги и ноутбук. Не спешила, делала всё размеренно. Потом подняла глаза.
— Нина Васильевна, я расскажу вам, чем занимается наше агентство, а потом вы решите сами, интересно вам это или нет. Никакого давления, никакой спешки.
— Хорошо, — сказала та.
— Мы работаем с пожилыми людьми, у которых есть недвижимость в собственности. Называется это договор пожизненного содержания. По такому договору вы передаёте квартиру агентству, а агентство берёт на себя полное ваше содержание до конца жизни. Это не продажа и не дарение. Это именно содержание. Агентство обязано обеспечить вас жильём, питанием, медицинской помощью, ремонтом там, где вы живёте. В вашем случае это может быть дача, но в нормальных условиях. С отоплением, с помощницей, со всем необходимым.
Нина Васильевна молчала.
— Что значит передать квартиру, — сказала она наконец. — Я там жить уже не смогу?
— Агентство становится собственником и вправе распоряжаться имуществом. Но ваш интерес защищён договором. Вы получаете гарантированное содержание. Если по каким-то причинам агентство нарушит условия, у вас есть право расторгнуть договор через суд.
— А если я умру через год?
— Тогда агентство получит квартиру. Если проживёте долго, расходы агентства на ваше содержание могут превысить стоимость квартиры. Это их риск, они его принимают осознанно. Такой договор регулируется Гражданским кодексом, Нина Васильевна. Там есть конкретные статьи, которые защищают получателя ренты.
Нина Васильевна смотрела на женщину в очках. Та говорила спокойно, без торопливости, не заглядывала в бумаги. Было ощущение, что она говорила об этом много раз, но не устала и не стала равнодушной.
— А сын? — спросила Нина Васильевна.
— Что сын?
— Он узнает?
— Он узнает тогда, когда это нельзя будет изменить. Вы совершеннолетний собственник. Для подписания такого договора его согласие не требуется.
За окном ветер качнул яблоню. Несколько листьев слетело.
— Расскажите мне про дачу, — сказала Нина Васильевна.
Марина Андреевна кивнула и открыла ноутбук.
— Мы сделаем здесь ремонт. Утепление стен, нормальная печь или котёл. Есть у нас хорошие мастера, они работают быстро. Обогреватель поменяем. Дрова, уголь или газ, это мы определим по ситуации. К вам приедет помощница. Не санитарка, нормальная женщина, которая будет помогать по хозяйству, ходить в магазин, готовить. Пенсия ваша будет поступать на ваш счёт, отдельный, к которому у вас будет полный доступ.
— Отдельный, — повторила Нина Васильевна.
— Да. Ваши деньги остаются вашими деньгами.
Нина Васильевна встала, прошла к окну. Стояла так с минуту.
— Валя, — сказала она, не поворачиваясь.
— Я здесь, — отозвалась Валентина Егоровна тихо.
— Ты это всё знала раньше. Про агентство.
— Знала. Моя бывшая коллега по такому договору живёт. Я специально позвонила Марине Андреевне.
— Давно позвонила?
— На следующий день, как ты приехала.
Нина Васильевна повернулась. Посмотрела на соседку, потом на юриста.
— Мне нужно подумать, — сказала она.
— Конечно, — сказала Марина Андреевна. — Я оставлю вам все документы. Если есть вопросы, вот мой телефон. Я всегда доступна.
Она убрала ноутбук, оставила на столе папку с бумагами. Встала, пожала руку Нине Васильевне, кивнула Валентине Егоровне и вышла.
Они с соседкой остались вдвоём. Валентина Егоровна налила чаю из термоса, который принесла с собой.
— Страшно? — спросила она.
— Нет, — ответила Нина Васильевна. — Не страшно. Просто надо понять.
Она взяла папку с документами и начала читать. Валентина Егоровна сидела рядом, не торопила.
Нина Васильевна читала долго. Иногда останавливалась, перечитывала абзац, задавала вопросы вслух, и соседка отвечала как могла. Потом попросила телефон и позвонила Марине Андреевне. Та отвечала обстоятельно, без раздражения, повторяла одни и те же вещи по два раза, если нужно. На вопрос про то, что будет с сыном, ответила просто: сын не является собственником, у него нет никаких прав на эту квартиру, он мог бы наследовать её после смерти матери, но теперь квартира перейдёт агентству, и это законно.
— А прописка? — спросила Нина Васильевна.
— Вы прописаны в квартире, но прописка не даёт права собственности. Новый собственник может снять вас с регистрационного учёта через суд, но это долгий процесс, и в вашем случае, по договору содержания, это отдельно оговорено. Вы не обязаны там проживать, раз уж вы живёте здесь.
— Понятно, — сказала Нина Васильевна.
Она ещё раз перечитала первые страницы договора. Потом закрыла папку.
— Я подпишу, — сказала она Валентине Егоровне.
Та ничего не ответила, только кивнула.
Договор подписали через два дня. Марина Андреевна приехала снова, на этот раз с нотариусом, молодым мужчиной, который держался корректно и деловито. Нина Васильевна подписала несколько экземпляров, поставила даты, получила свой экземпляр. Всё заняло около сорока минут.
После того как нотариус и юрист уехали, Нина Васильевна вышла на крыльцо. Было около двух часов дня, небо затянуто, но дождя не было. Она стояла и смотрела на участок, на ветки яблони, на покосившийся забор.
— Ну что? — спросила Валентина Егоровна, выходя следом.
— Ничего, — сказала та. — Всё.
Это было странное слово, но оно было точным. Что-то закончилось. Что-то должно было начаться.
Мастера приехали через четыре дня. Их было трое, немолодые, один совсем пожилой, работали без спешки, но дельно. Утеплили стены снаружи плитами, поменяли входную дверь, вставили нормальные рамы вместо старых. Привезли новый котёл на твёрдом топливе, небольшой, но хороший. Сказали, что хватит на ночь с одной загрузки. Починили полы в двух комнатах, там была трухлявая доска. Покрасили кухню. Заменили проводку на веранде.
Нина Васильевна первые два дня ходила за ними следом, смотрела. Потом перестала мешать и просто пила чай в комнате, пока они стучали и сверлили.
На пятый день Валентина Егоровна пришла к ней вечером.
— Завтра приедет Галя, — сказала она.
— Какая Галя?
— Помощница. Галина Михайловна. Марина Андреевна звонила. Сказала, что договорились с женщиной из посёлка Расторгуево, она там недалеко, будет приезжать каждый день.
— Из Расторгуева, — повторила Нина Васильевна. — Это же километров пять.
— Шесть. Но у неё машина. Хорошая женщина, говорят, она раньше ухаживала за бабушкой соседки Марины Андреевны.
— Мне не нужна сиделка.
— Это не сиделка. Это помощница. По хозяйству. В магазин съездит, уберётся, если надо приготовит. Ты же сама по дому всё умеешь, просто рядом кто-то будет.
Нина Васильевна подумала.
— Ладно, — сказала она.
Галина Михайловна Тюленева оказалась женщиной лет пятидесяти пяти, крупной, с добродушным лицом и хозяйственными руками. Она приехала утром, с сумкой, в которой было молоко, творог, яблоки и пара пирогов с картошкой. Поставила всё на стол, огляделась по кухне, похвалила новый котёл.
— Хорошо топит, — сказала она, потрогав трубу.
— Хорошо, — согласилась Нина Васильевна.
— Я буду к восьми, уеду к четырём. Если надо задержаться, скажите заранее.
— Хорошо.
— Списочек напишете, что купить в магазине? Я туда через день езжу.
— Напишу.
Они немного помолчали. Потом Галина Михайловна взяла тряпку и принялась вытирать полки. Нина Васильевна посмотрела на это и почувствовала что-то странное, не обиду и не облегчение, что-то промежуточное.
— Галина Михайловна, — сказала она.
— Можно просто Галя.
— Галя. Как вам объяснили, что нужно делать?
— Марина Андреевна сказала, что вы пожилой человек, живёте одна, нужна помощь по хозяйству. Больше ничего.
Нина Васильевна кивнула. Это было правдой.
Октябрь двигался к ноябрю. Дни делались короче, по ночам стали случаться заморозки. Котёл работал хорошо, дрова привозили регулярно, нужного хватало. Нина Васильевна понемногу стала выходить гулять по посёлку, колено ныло меньше в тепле. Несколько раз навещала Валентину Егоровну, сидела у неё на кухне, пила чай, говорила о разном.
Алексей позвонил один раз за всё это время. Голос у него был виноватый, но не слишком. Спросил, как дела. Она сказала, что хорошо. Он удивился, немного. Спросил, дрова есть. Она сказала, есть. Он сказал, что скоро приедет. Она сказала, не надо торопиться.
Он не звонил больше две недели.
В первый день ноября Нина Васильевна написала Марине Андреевне сообщение с вопросом про пенсионную карту. Та ответила через час, что новая карта уже оформлена на её счёт в банке, и что в четверг Галя может отвезти её в отделение, чтобы получить карту и проверить баланс.
В четверг они поехали. Нина Васильевна вошла в банк, подошла к окошку, предъявила паспорт. Девушка за стеклом открыла счёт и сказала, что пенсия за октябрь зачислена в полном объёме.
— Спасибо, — сказала Нина Васильевна.
Она вышла из банка, постояла на ступеньках. Холодный воздух пах снегом, который ещё не выпал, но уже готовился.
— Всё нормально? — спросила Галя из машины.
— Нормально, — ответила она. — Поедем.
Алексей приехал в середине ноября. В субботу, ранним утром. Нина Васильевна как раз вернулась с прогулки, снимала сапоги в прихожей, когда в ворота постучали. Она узнала стук, хотя не слышала его давно.
Она открыла дверь и увидела сына. Он стоял у ворот в куртке, с непокрытой головой, смотрел на дом. На его лице было выражение, которого она не видела прежде, что-то между растерянностью и недоверием.
— Мама, — сказал он наконец.
— Алёша.
Он смотрел на дом. На новую дверь, на свежевыкрашенные стены, на чистые окна без промёрзших щелей. Потом посмотрел на аккуратно сложенные поленья под навесом.
— Ты... ремонт сделала?
— Сделали, да.
— Кто? Откуда деньги?
— Заходи в дом, — сказала она. — Холодно.
Он зашёл. Огляделся в прихожей, прошёл на кухню. Увидел новый котёл, аккуратные полки, чайник на плите. На столе стояла тарелка с пирогами, которые утром оставила Галя.
— Мам, — он снова обернулся. — Кто это всё сделал?
— Агентство. Я заключила договор.
— Какой договор?
Она прошла к шкафу, достала папку, положила на стол.
— Вот. Договор пожизненного содержания. Я передала квартиру агентству, а они взяли на себя мой уход.
Он уставился на папку. Потом поднял взгляд.
— Ты передала квартиру?
— Да.
— Нашу квартиру?
— Мою квартиру, Алёша.
— Мама, как ты могла... без меня, без разговора...
— Разговор был, — сказала она спокойно. — Помнишь? В городе. Ты сказал, что тебе нужно пространство.
Он открыл рот, закрыл его.
— Мам, это же... это же серьёзно. Квартиру отдать каким-то людям...
— Законно. Всё по закону, нотариально заверено. Марина Андреевна объяснила мне каждый пункт.
— Кто такая Марина Андреевна?
— Юрист. Хороший человек. Она занималась юридической помощью пенсионерам, я в надёжных руках.
Алексей сел на стул. Он смотрел на папку, и в его взгляде было что-то, что она не спешила называть по имени.
— Мам, но ведь я бы... Ну, я бы разобрался. С дровами, с обогревателем. Это же временно было.
— Да, я знаю, что временно, — сказала она. — Ты говорил.
— Это же всё равно наша семейная собственность.
— Нет, Алёша. Это моя собственность. Была. Теперь агентства.
Он помолчал. Потом встал, взял папку, начал листать.
— Это можно оспорить, — сказал он, не особенно уверенно.
— Я в своём уме, трезва, не под давлением, заверено нотариусом. Я уже это проверила.
Он закрыл папку.
— Мам, — сказал он тише. — Ты же понимаешь, что это... Это всё серьёзно.
— Я понимаю.
Он стоял посреди новой, тёплой кухни своей матери и не знал, что сказать. Нина Васильевна смотрела на него без злости, без торжества, просто смотрела. Она думала о том, что он всё-таки её сын, что она его вырастила, что у неё есть его фотографии вот в этой же папке, только другой, где он маленький, лет пяти, сидит на качелях во дворе с мороженым.
— Пей чай, — сказала она. — Пироги остались.
Он не пил чай. Постоял ещё немного, потом сказал, что ему надо подумать, взял куртку и ушёл.
Она слышала, как его машина уехала по дорожке.
Валентина Егоровна зашла вечером.
— Приезжал? — спросила она.
— Приезжал.
— Ну и как?
— Растерялся.
Соседка помолчала, наливая чай.
— Нина, а как ты думаешь, что он сделает?
— Не знаю, — ответила та. — Наверное, поедет в город и попробует разобраться.
Они обе замолчали. За окном было темно и тихо, только ветер иногда шумел в ветках яблони.
— Ты жалеешь? — спросила вдруг Валентина Егоровна.
Нина Васильевна подумала.
— О чём?
— Обо всём этом.
— О квартире нет. О том, что он такой вышел... — она остановилась. — Это не жалею. Это по-другому называется.
— Как?
— Не знаю, — сказала Нина Васильевна. — Не знаю, как это называется.
Они допили чай в тишине.
Алексей вернулся в город в субботу вечером. Карина встретила его у двери, уже в пальто.
— Ну что? — спросила она.
— Она сделала ремонт. На даче всё переделала. — Он прошёл в прихожую, снял куртку.
— Откуда деньги?
— Никаких денег. Она заключила какой-то договор. Передала квартиру.
Карина молчала секунду.
— Какую квартиру?
— Нашу. Эту. Свою.
Долгая пауза.
— Это законно?
— Говорит, что законно. Нотариально.
Карина сняла пальто, медленно.
— Алёш. Нам нужно уточнить. Может, можно оспорить. Пусть она была под давлением соседки.
— Нотариус подтвердил, что она в здравом уме и без принуждения.
— Адвокат всё равно нужен.
— Нужен, — он сел. — Но деньги сейчас...
— Продадим что-нибудь.
— Что?
Карина не ответила.
Они жили в этой квартире уже четыре недели. Первые дни после того как перевезли вещи из съёмного жилья, который они снимали после продажи прежней их квартиры из-за долгов, Карина говорила, что наконец-то всё наладится. Что свои стены, что теперь можно выдохнуть. Алексей кивал, хотя чувствовал, как что-то было не так в этом «наконец-то», что в нём было что-то взятое у кого-то.
Следующие несколько дней они искали юриста. Один сказал, что шансов немного, договор чистый. Второй взялся за дело, взял предоплату и пропал с телефона на три дня. Третий объяснил, что пожизненное содержание это отдельный правовой механизм, и для оспаривания нужны веские основания, которых у них нет.
Алексей позвонил матери.
— Мама, ты понимаешь, что мы сейчас без жилья?
— Вы снимали квартиру до этого, — ответила она.
— Мы перевезли вещи к тебе.
— Я знаю.
— Куда нам теперь?
— Алёша, я не знаю.
— Мам, это же...
— Я слышу тебя.
— Ты слышишь, но...
— Я слышу тебя, — повторила она. — И я помню, как ты привёз меня сюда в октябре с четырьмястами рублями и сломанным обогревателем.
Тишина.
— Мам, я хотел исправить...
— До свидания, Алёша, — сказала она и убрала трубку от уха.
В трубке ещё несколько секунд слышалось его дыхание, а потом пошли гудки.
Нина Васильевна положила телефон на подоконник. За окном уже темнело, хотя было только начало четвёртого. Ноябрь сокращал дни быстро и без извинений. В печке гудел огонь, по трубам шло тепло. Из кухни пахло борщом, который утром поставила Галя.
Она взяла с подоконника рамку с фотографией мужа. Смотрела на неё минуту, поставила обратно.
Встала, пошла на кухню проверять борщ.
Новые владельцы квартиры появились в первый день последней недели ноября. Агентство продало квартиру быстро, ноябрьский рынок был живой. Семья, молодая пара с маленьким ребёнком, въехала в среду. Они обнаружили, что в квартире стоят чужие вещи. Несколько коробок, шкаф, два чемодана, диван.
Агентство было предупреждено о ситуации. По договору, квартира передавалась без обременений. Представитель агентства приехал, осмотрел, составил перечень. Вещи вынесли на лестничную площадку, а потом, поскольку никто за ними не пришёл к вечеру, в соответствии с установленным порядком, на улицу.
Алексей приехал в тот же вечер. Он видел, что дверь квартиры открыта, что внутри незнакомые люди, что его пальто висит на куче других вещей у входа в подъезд. Шёл мелкий дождь, холодный, почти ледяной, какой бывает в конце ноября в средней полосе. Часть вещей уже промокла.
Он стоял посреди этого и не мог двинуться.
Потом достал телефон и позвонил Карине.
— Карин, — сказал он. — Приезжай на Весеннюю. Вещи на улице.
— Как на улице?
— Вынесли.
— Кто вынес?
— Новые хозяева. Или агентство. Неважно. Приезжай.
Пауза.
— Алёш, а... куда нам везти?
Он молчал. Дождь шёл ровно, без порывов. На голове у него не было шапки, и волосы уже намокли. В кармане куртки была пенсионная карта матери, голубая, с выдавленными буквами, которую он возил с собой уже несколько недель, потому что всё забывал вернуть или не знал, нужно ли возвращать.
— Куда везти? — повторила Карина.
— Не знаю, — сказал он.
— Алёш.
— Я не знаю, Карин.
За его спиной хлопнула дверь подъезда. Молодой мужчина, один из новых жильцов, вышел покурить, посмотрел на Алексея, на кучу вещей, ничего не сказал и встал у стены. Дождь капал с карниза на коробку с книгами.
— Алёша, у тебя есть куда поехать? — спросила Карина.
— Нет.
— Совсем нет?
— Совсем нет, Карин.
Дождь шёл. Карточка лежала в кармане, голубая, холодная, чужая. Через улицу горел свет в окнах домов, жёлтый, домашний, как будто там, за этими стёклами, у всех было куда войти.
— Тогда я... — начала Карина, и в её голосе было что-то, чего он не слышал раньше.
— Что?
— Я позвоню маме. Может, она пустит на недельку.
— Твоя мама нас не любит, — сказал он тихо.
— Я знаю, — сказала она.
Дождь шёл.