14. СЕСТРА
— Храни эту книгу, как память о нашей семье. — Мама подала мне роман Александра Фадеева «Молодая гвардия», подаренный ей издательством в 1946 году. Устало откинувшись на подушку, некоторое время молчала, затем тихо попросила:
— Прочти, что они там пишут…
Мама знала наизусть дарственную надпись. Но в эти последние дни жизни ей было приятно еще раз услышать теплые слова о ней, о ее дочери.
— Ну, что же ты?
Справившись с волнением, стал читать: «Варваре Дмитриевне Иванцовой. Вам — семье, в которой родился и вырос герой Краснодона, издательство «Молодая гвардия» преподносит книгу А. Фадеева «Молодая гвардия» в знак нашего глубокого уважения к тем, кто вырастил и воспитал славного патриота Советской страны.
Безграничная любовь и преданность молодогвардейцев большевистской партии и своему народу является для всей молодежи нашей страны примером служения Великой Советской Родине».
— Вот и все твое наследство: доброе имя да хорошая книга. — Мама любовно погладила серую обложку романа.
— Это так много, ма.
Первое издание книги «Молодая гвардия» теперь стоит в моем книжном шкафу на самом видном месте. Эта величайшая драгоценность постоянно напоминает мне о маме, о сестре, о друзьях и товарищах далекого детства. Кажется, совсем недавно жили мы в Краснодоне. Мать, отец, бабушка и нас трое: старший брат Дмитрий, сестра Нина и я, самый младший из детей. Отец работал на расположенной рядом шахте № 1. Мать вела домашнее хозяйство. Мы ходили в среднюю школу имени Горького (в те времена школы по номерам не называли).
На нашей улице все дома были из досок и бревен, тогда как на других — каменные или саманные. Потому улицу так и называли — Деревянная.
Лет за шесть до войны отца перевели работать на шахту № 1-бис (сейчас она носит имя Сергея Тюленина). Мы с сестрой перешли в расположенную неподалеку школу-новостройку, брат по-прежнему ходил в горьковскую. Отец наш был в числе первых стахановцев Краснодона. Помню, как встречали его и других передовиков производства у шахтного копра. С оркестром, букетами цветов, песнями, флагами. В выходные дни, обычно по вечерам, мы собирались на кухне. Может быть, оттого, что в длинные летние дни здесь варилось варенье, пенки с которого ох как мы любили, а зимой заманчиво пахло топленым молоком. А скорее всего, мы стремились в эту комнату потому, что тут проводила большую часть времени наша мама — милая, добрая, ласковая женщина. Просторная, уютная кухня была для нас не только столовой и гостиной, но и «клубом». Рассевшись по табуреткам и затаив дыхание, слушали мы рассказы отца. Говорил он негромко, задумчиво. Сильные, разбитые тяжелой физической работой руки лежали на коленях. Изредка отец поднимал их, чтобы подкрепить слова коротким и выразительным жестом.
— Саночник-подросток! Есть ли на свете доля горше! Сидишь, бывало, в ожидании, когда грузчики засыпят ящик. И только послышится команда «Пошел!», становишься, как собака, на четвереньки. Проденешь цепь между ног. И что есть мочи тащишь поклажу в продольную. Метров пятьдесят, а то и все шестьдесят. Пот катит градом, не хватает воздуха. А сердечко бьется так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди.
Повзрослев, отец стал работать коногоном, крепильщиком, забойщиком. Окончив специальные курсы — уже после революции, — был назначен десятником.
В год смерти Ильича стал коммунистом — то был знаменитый ленинский призыв в партию. Отец много раз награждался почетными и просто грамотами, ценными подарками, избирался в шахтный и районный комитеты профсоюза, в бюро первичной парторганизации, членом пленума Краснодонского районного комитета партии. Ко всему этому он был пропагандистом кружка политграмоты, рабкором шахтной многотиражки и районной газеты «Социалистическая Родина».
Когда началась Великая Отечественная война, он добровольно ушел на фронт. И в июле 1941 года в бою с фашистским десантом сложил свою голову у небольшой речки Вопь, под Ярцевом.
Среди дорогих моему сердцу семейных реликвий бережно храню потертую выцветшую грамоту. Она постоянно напоминает мне об отце-труженике. В том документе написано: «За неустанную работу на трудовом фронте по восстановлению каменноугольной промышленности советского Донбасса и за активное участие в строительстве социалистической каменноугольной промышленности Донецкого бассейна Всесоюзное объединение каменноугольной промышленности «Союзуголь» и Всесоюзный комитет Союза горнорабочих в десятую годовщину советского Донбасса награждают тов. Иванцова Михаила настоящей грамотой. 20 января 1930 года».
В разговорах, что велись в «клубе», участвовала и мама. Иногда мы уговаривали ее рассказать о своей жизни. С девяти лет она батрачила у помещика. Нянчила детей, ухаживала за скотиной. В двенадцать лет вязала снопы. Особенно трудно приходилось зимой. Одежонка плохонькая. Ботинки совсем развалились.
— Веревками прикручу их к ногам, — рассказывала мама, — да так и хожу. Когда мороз донимал и терпеть становилось невмоготу, забиралась в сарай. Воткну ноги в навоз, отогреюсь немного — и опять за работу. Когда исполнилось тринадцать, сбежала на рудник. Думала, здесь легче. Куда там… Работала выборщицей породы, вагонщицей. Писать и читать уже при советской власти научилась, в ликбезе. Елизавета Харитоновна, та, что вас учит, нас тоже обучала. Спасибо ей великое.
Я привел воспоминания об отце и матери не случайно. Ни для кого из нас, детей, их рассказы, их жизненный пример не прошли даром. Они отразились на нашем отношении к своему гражданскому долгу. С раннего детства мы хорошо знали, кто такие царь, помещики, капиталисты. Твердо усвоили, что принесла нашим родителям, миллионам простых людей бывшей Российской империи Великая Октябрьская социалистическая революция. Не могу не рассказать еще об одном, на мой взгляд, довольно примечательном случае. Однажды в нашем «клубе» завязался разговор о международном положении, о германском и итальянском фашизме.
— Я так считаю, — произнес отец, обращаясь к брату, — тебе, Митя, надо готовиться к военной службе (Дмитрий учился тогда в десятом классе. — К.И.). А с институтом… с институтом придется повременить.
Это было характерно для наших родителей — подчинять свои интересы общему делу, думать не о том, где лучше тебе, а о том, где нужнее ты. И неудивительно, что нравственная позиция родителей определила и выбор Дмитрия — после десятого класса он поступил в военное училище, — и путь сестры Нины, ставшей во время войны членом подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия».
В детстве Нина была худенькой, болезненной и всячески старалась закалить себя. Вместе с подругами она пристрастилась к прогулкам в пригородные балки и рощи. Часто ходила и в знаменитую Провальскую степь, которая начиналась за Краснодоном, у Деревеченской балки. Дома сестра выращивала цветы. Они цвели с весны до глубокой осени и, конечно, требовали ухода. Воду для полива грядок мы брали из кринички, метрах в ста от нашего дома. Сестра носила ведра на коромысле, а мы с братом — в руках. С коромыслом у нас ничего не получалось: ведра раскачивались, и вода выплескивалась. Чтобы как-то оправдаться, брат говорил:
— Класть на плечи сильного пола деревянную дугу просто неприлично.
Мы старались оградить сестру от тяжелой работы по доставке воды.
— Это наше, мужское, дело, — напористо доказывал Дмитрий.
Однако сестра ни в чем не хотела уступать.
После вступления в комсомол — произошло это в 1939 году — Нина много занималась в оборонных кружках и десятый класс закончила, получив три значка: ГТО, ГСО, ПВХО.
Были у Нины и другие увлечения. Она хорошо шила, вязала, вышивала. Любила читать книги, преимущественно о мужественных, сильных людях и, как все в ее возрасте, про любовь. Хорошо играла на гитаре, пела песни и частушки, танцевала. Вместе с Любой Шевцовой — она жила рядом — участвовала в художественной самодеятельности. Среди подруг сестры, помимо Любы, помню Нину Минаеву, впоследствии также ставшую членом «Молодой гвардии».
Мои отношения с сестрой в основном были теплыми, откровенными. Отзывчивая и чуткая к чужим неудачам и промахам, она близко к сердцу принимала мои школьные, к сожалению, не всегда благовидные дела. И всячески старалась помочь. И в учебе, и в дисциплине. Я тяготился опекой, она нередко даже раздражала меня. И тогда в дневнике появились записи, подобные этой: «1 февраля 1940 года. Хожу как шальной. В школе меня грызут, особенно Анна Дмитриевна. Дома то же самое. Мать и сестра просто не дают прохода…»
Доставалось от Нины и моему другу. Сергею Тюленину, часто забегавшему к нам домой. Как-то после очередной выходки на уроке, когда родителей — в который раз! — вызвали в школу, сестра сказала:
— Все! Хватит уговаривать! Напишу в газету. Пусть все узнают, что вы делаете. И другие ребята подпишутся под этой заметкой.
— А если в самом деле накатает? — высказал я вслух опасение. — Пропали мы тогда. Стыда не оберешься.
— Не дрейфь, — поспешил успокоить Сергей. — Нинка хорошая.
Прошло дней пятнадцать. Прихожу в школу, а ребята наперебой:
— Читал?
— Вот вас прочихвостили!
Суют газету. Выходит, Нина не просто грозила.
Еле-еле дождались мы окончания последнего урока. Молча, опустив низко головы, не глядя друг на друга, распрощались. Домой идти не хотелось. Но и на улице долго не прокрутишься — стоял морозный и ветреный февраль. К моему приходу вся семья была в сборе. Из дальнего угла испуганно смотрели глаза сестры. Всегда веселое лицо ее на этот раз выражало тревогу и озабоченность. Пухлые губы легонько вздрагивали. Чуть поближе, возле окна, сморщив лоб, стоял брат. Мать и бабушка смотрели на меня молча, с укором и осуждением.
Из соседней комнаты усталый и сердитый вышел отец.
— Вот областная… «Комсомольское племя», — потряс газетой. — За шестое число (шестое февраля 1940 года. — К.И.). Слушай, что пишут о нашей семье, о тебе.
— Знаю, — буркнул я.
— Нет, ты еще послушай.
И стал читать: «В семье Михаила Ефимовича Иванцова трое детей. Они учатся в школах. Митя и Нина учатся хорошо, являются групоргами в классах, хорошие общественники. А вот третий — пионер Ким — на уроках может делать все, что ему заблагорассудится… То же самое можно сказать… о Сергее Тюленине…»
Закончив читать, отец положил газету на стол, аккуратно разгладил. Подойдя почти вплотную, опустил руку на мое плечо. Я невольно съежился.
— Опозорил ты меня. Ох как обесславил!..
— Это она, — кивнул я на сестру. — И ее подружки.
— Не-е-ет! Нина и ее товарищи поступили правильно. — Задумался, нервно теребя подбородок. — Самое страшное все же не в моем бесчестии. А в том, каким ты станешь. Улавливаешь каким?..
Привел этот очень неприятный и нелестный для меня эпизод с единственной целью: именно та заметка в газете и вызванная ею боль отца и всей семьи резанули меня по сердцу, принудили задуматься. И я всегда буду благодарен и признателен Нине за то, что она была для меня не только старшей сестрой, но и старшим товарищем, что никогда не боялась сказать правду в глаза. Именно так, и только так должен поступать настоящий друг. Как жаль, что понял и правильно оценил стремление сестры выработать у меня серьезное отношение к учебе и дисциплине не сразу, а спустя некоторое время.
После окончания десятого класса Нина мечтала поступить в Ивановский текстильный институт. Но началась война, первым же своим выстрелом перечеркнувшая все мечты и надежды. Да только ли ее!
Отец и брат были на фронте с самого начала войны. Мама очень тревожилась за их судьбы. Особенно переживала за Дмитрия.
— Ведь ему только в августе двадцать исполнилось. Лейтенант… Представить не могу, как он командует людьми, которые в отцы ему годятся. — И залилась слезами.
Сестра успокаивала:
— Нельзя же так, мама. Вы все время плачете. А Митя жив-здоров… вон как воюет, — протянула «Известия» (за 3 октября 1941 года. — К.И.).
Мама торопливо вытерла слезы, развернула газету. «Пулеметчик Иванцов», — вслух прочла название статьи. И тут же схватилась за сердце.
— Ойли! — взглянула на Нину.
Мы притихли, давая возможность маме прочитать.
— Это на самом деле про Митю… про нашего Митю? — спросила с тревогой, не выпуская газету из рук.
— Ну а про кого же еще! — Сестра удивленно передернула плечами. — Фамилия сходится? Сходится. Имя? Дмитрий. Наш Митя пулеметчик? И этот тоже.
— Но наш лейтенант… А чин Иванцова, что в газете, не указан. А почему он сам стреляет из пулемета?
Сестра на мгновение замялась. Но тут же нашлась:
— Война ведь, мама. Не обо всем в газете писать можно. А что сам за пулеметом… Я вот недавно читала, как в одном бою полковник стрелял из пулемета. Полковник! А Митя — лейтенант.
Мама, кажется, поверила и немного успокоилась.
Поверил и я. И тут же поспешил к ребятам рассказать, как храбро дерется с фашистами мой брат.
Когда зимой 1941 года в боях под Тулой Дмитрий погиб, я спросил Нину:
— В той газете в самом деле о нашем брате рассказано?
Она ответила:
— Будем верить, что о нашем. И поддерживать эту веру у мамы… Как ей, бедной, тяжело.
Правильно говорят: горе в одиночку не приходит. Не успели мы смириться с мыслью о смерти брата, как получили сообщение о гибели отца (он был убит раньше Дмитрия, но извещение пришло с опозданием). Для мамы удар оказался слишком сильным. Она надломилась и слегла.
— Мы у тебя остались… слышишь, я и Ким, — плача, шептала сестра, прильнув к щеке матери.
…После освобождения Краснодона из 92 молодогвардейцев в живых осталось одиннадцать. Потом их было 8. И вот теперь только 4: Валерия Давыдовна Борц, Ольга Ивановна Иванцова, Василий Иванович Левашов, Анатолий Владимирович Лопухов.
Их остается все меньше и меньше, и потому все больший груз ложится на их плечи. Оттого поистине бесценна каждая строка воспоминаний молодогвардейцев, каждый новый штришок в истории «Молодой гвардии».
К Нине очень часто приходили в гости пионеры и комсомольцы. Они просили ее рассказать о «Молодой гвардии», о себе.
Нелегко ей было бередить старые и без того ноющие раны. Тяжело вспоминать военные годы. Но нынешние мальчишки и девчонки должны знать, какой ценой отстояли честь и независимость Родины.
Об одной из таких встреч мне и хочется рассказать тебе, читатель. В тот день я заглянул к сестре по какому-то делу. В комнате было полно пионеров.
— Ты пришел кстати. Устраивайся с нами.
Ребята сидели вокруг стола и на диване торжественные, серьезные. У многих в руках — блокноты и карандаши.
— Вы спрашиваете, как начиналась моя военная биография. — Сестра на минуту задумалась. — Недавно брат, — кивок в мою сторону, — показал мне запись в своем дневнике: «13 июля 1942 года. Сестра Нина ушла п. с. з. в. г. в. Мы остались вдвоем с матерью». Таинственные буквы расшифровывались так: «По специальному заданию в город Ворошиловград».
…Второй год шла жестокая кровопролитная война, навязанная нашему народу немецкими фашистами. Родина переживала тяжелые дни. Мне было восемнадцать лет. Я окончила школу и поступила работать. Как тысячам моих сверстников, мне хотелось больше сделать для фронта, для победы. Субботники, воскресники, многочисленные комсомольские поручения заполняли сутки до отказа. От усталости валились с ног. И все же казалось — мало помогаем фронту. Хотелось большого дела.
Тогда с двоюродной сестрой Олей решили пойти в райком комсомола и попроситься на передовую. Первый секретарь райкома Прокофий Иванович Приходько внимательно выслушал. После продолжительной беседы посоветовал, куда обратиться.
Сделали это немедленно. Встретившие нас военные — позже мы узнали, что это были работники Сталинского областного отдела НКВД, — долго и подробно расспрашивали о родителях, нашей жизни. Через несколько дней нам предложили разведывательную работу во вражеском тылу. Как раз то, о чем мечтали.
Во время кратковременной специальной подготовки познакомились со стрелковым оружием врага, его гранатами, узнали, как обращаться со взрывчаткой. Нам показали форму одежды и знаки различия личного состава немецких, румынских, итальянских частей. Научились пользоваться паролями, явками.
Потом направили в город Енакиево для сбора разведывательных данных. Маме и брату сказали: идем в Ворошиловград. Так и появилась не совсем точная запись в дневнике Кима.
Белобрысый паренек, краснея от смущения, спросил:
— Нина Михайловна, это было ваше первое задание. Скажите, пожалуйста… только откровенно… как вы себя чувствовали? Было ли вам страшно?
Сестра улыбнулась, ответила сразу:
— Было. Да еще как! Представьте себе далекие и близкие артиллерийские раскаты. Рев моторов над головой. Дороги, забитые вражеской военной техникой. Грохот автомашин, треск мотоциклов. И среди этих казавшихся несметными полчищ оккупантов — две девочки, вчерашние школьницы.
В любую минуту нас могли схватить и расстрелять. Могли просто, без всяких подозрений, потехи ради растоптать на дороге. Однако, поборов страх, полные решимости выполнить задание, чего бы это нам ни стоило, упорно пробирались к цели.
Мы были комсомольцами и понимали — настало время делами подкреплять все те слова о Родине и нашем долге, которые совсем недавно писали в школьных сочинениях.
Мы не представляли себе иной жизни, кроме той, что завоевали для нас отцы и старшие братья. Знали: только советская власть является подлинно народной. Только она может в полной мере удовлетворить все запросы человека. Любовь к Родине… Именно она помогла побороть страх, придавала силы. В Енакиеве собрали довольно обширные и разнообразные сведения о противнике: размещении танковых частей, баз, полевых аэродромов, о воинских перевозках. Добыли несколько газет и листовок, изданных оккупантами, два приказа коменданта города. Да и то, что мы видели на фронтовых дорогах, несомненно, представляло интерес для нашего командования.
Однако передать все это было некому — Краснодон оккупирован гитлеровцами, и пославшие нас военные были далеко от нашего города.
— Расскажите, пожалуйста, как вы стали членом «Молодой гвардии»? И, конечно, о своей работе в подполье.
— Решив узнать, кто из знакомых ребят остался в городе, пошла на базар. Сразу бросилось в глаза — рынок далеко не тот, что был раньше, — молчаливые, угрюмые лица горожан…
Немногословные вопросы одних и такие же короткие негромкие ответы других… Картошку продавали на штуки, крупу — на столовые ложки. Сало было нарезано такими тонкими ломтиками, что невольно возникал вопрос: как и чем человек ухитрился сделать такое? Цены — просто баснословные… Килограмм конины стоил сто рублей, одна свекла среднего размера — двадцать рублей.
А ведь совсем недавно здесь свободно звучал мягкий певучий говор, слышались шутки, смех. Под звуки музыки весело кружилась карусель. Краснодонцы шли на базар не только затем, чтобы купить-продать, но и встретиться с родственниками, поговорить со знакомыми, обменяться новостями, просто развлечься. От овощей и фруктов ломились полки. Сало, в три пальца толщиной, лежало горками. Возы арбузов и дынь, корзины винограда, яиц, молоко, сметана. Сколько было цветов!.. Было…
Неторопливо прошлась вдоль полок раз, другой, потолкалась на барахолке.
Неожиданно лицом к лицу столкнулась с Ваней Земнуховым. Мы с ним одно время учились вместе и хорошо знали друг друга. Перебросились ничего не значащими фразами.
Потом он спросил:
— Можно, я завтра загляну к тебе с Олегом Кошевым?
— Приходите, — ответила я.
Они забежали вечером. Прежде всего поинтересовались, почему меня не было видно последнее время. Отвечала уклончиво. Однако, почувствовав к ним полное доверие, рассказала о задании и походе в Енакиево.
— Мы организовали подпольную группу, Нина. Присоединяйся к нам…
— Как вы так можете! Тоже мне конспираторы!
— А ты?
— Но я ведь вас знаю… потому и…
— Мы тебя не знаем, да?
Я позвала Олю. Посоветовались. И дали согласие.
На следующий день Земнухов пришел ко мне с Тюлениным. Долго расспрашивали о брате Киме: где он, не оставил ли какого оружия? Они знали, что мой брат, который сейчас сидит перед вами, — тут Нина посмотрела на меня, — был в партизанском отряде, затем в истребительном батальоне. Сергей очень жалел, что его друга нет с нами.
Ваня поинтересовался нашими комсомольскими билетами. Мы сказали, что перед уходом на задание все документы, в том числе и комсомольские, сдали работникам НКВД.
Вскоре нам выдали временные удостоверения, отпечатанные в подпольной типографии.
В «Молодой гвардии» я работала разведчицей-связной. Передавала указания штаба командирам пятерок — особенно часто ходила в Первомайку, в группу Анатолия Попова; доставляла в штаб донесения боевых пятерок; писала и распространяла листовки; ходила в разведку, на связь с партизанами Митякинского отряда — ее я осуществляла через их бойца Николая Чернявского; иногда присутствовала на заседаниях штаба, переписывала приказы. Так, приказ номер один по партизанскому отряду «Молот» — этот отряд, комиссаром которого был Олег Кошевой, штаб «Молодой гвардии» организовал при приближении к Краснодону наступающих частей Красной Армии — я написала под диктовку Олега. Оригинал документа сейчас хранится в музее «Молодая гвардия».
Когда Сергей, Люба и Виктор поджигали биржу труда, вместе с Ваней Земнуховым и другими ребятами стояла на посту недалеко от здания. Чтобы в случае необходимости помочь товарищам. Помню, ночь была темная, ветреная. К этой операции «Молодая гвардия» готовилась тщательно. Было учтено и изучено все: количество и порядок смены полицейских постов, подходы к зданию и расположение комнат… Даже проверили, есть ли в близлежащих дворах собаки.
— Все ли молодогвардейцы могли встречаться с Кошевым?
— Вначале нас было мало, и мы ходили к Олегу, как говорится, гужом. Потом, когда «Молодая гвардия» выросла, приходить к нашему комиссару разрешалось только командирам пятерок.
— Нина Михайловна, расскажите, хотя бы коротко, о командире «Молодой гвардии» Иване Васильевиче Туркениче.
— С Ваней Туркеничем мы были знакомы еще в довоенные годы: несколько лет учились в одной школе. Ваня дружил с моим старшим братом Дмитрием, часто бывал у нас дома. Вообще Туркенича знали в Краснодоне все. Это был веселый, общительный, красивый парень. Многими своими успехами мы обязаны ему, нашему командиру, кадровому офицеру Советской Армии. В проведение боевых операций он вносил свои знания военного дела, опыт борьбы с оккупантами: до «Молодой гвардии» Ваня дрался с фашистами на фронте — он был командиром огневого взвода 614-го истребительного противотанкового артиллерийского полка. После освобождения Краснодона вместе с Туркеничем мы поклялись у могилы товарищей-молодогвардейцев отомстить за их смерть. И сразу же ушли на фронт. Хотя воевали в разных частях, связь друг с другом поддерживали регулярно. Наша переписка особенно оживилась после того, как оба мы стали армейскими комсомольскими работниками: Ваня — помощником начальника политотдела дивизии, я — комсоргом отдельного батальона. В своих письмах мы обменивались опытом комсомольской работы, советовались, как лучше мобилизовать комсомольцев на выполнение боевого приказа.
— Велся ли журнал боевых действий «Молодой гвардии»?
— Я неоднократно вносила предложения вести краткие записи наших дел — когда-то интересно будет вспомнить. Чтобы записи не испортились и не попали к врагу, предполагалось закупоривать их в бутылки и прятать. Однако Ваня Земнухов был категорически против моего предложения. Он настаивал, чтобы все бумаги сжигались, чтобы не оставалось никаких следов. Не берусь судить, кто из нас был прав.
— Нина Михайловна, с кем из молодогвардейцев вы чаще всего ходили на задания?
— В большинстве случаев одна. Иногда с сестрой, Олегом Кошевым, Сергеем Тюлениным, другими ребятами. Одно время много работала с Ниной Минаевой. Особенно по переводу материалов из немецких газет, а также писем фашистских солдат, которые нам удавалось доставать. Полученную таким образом информацию использовали в своей агитационной и пропагандистской работе.
— Расскажите, пожалуйста, как вам удалось перейти линию фронта?
— О начавшихся арестах я узнала от Сергея Тюленина. Он прибежал ко мне домой и взволнованно сообщил: «Арестовали Женю Мошкова!..»
Решили немедленно оповестить товарищей. Сергей помчался к Кошевому, Борц, Третьякевичу… Я — в Первомайку.
Полиция действовала вслепую. Это позволило нам выиграть время и предупредить о нависшей опасности почти всех молодогвардейцев. Ребята были настороже и ждали приказа штаба. Руководство организации принимает решение послать мою сестру Олю к Даниле — командиру партизанского отряда, действовавшего в Ростовской области. Вскоре сестра возвратилась с нерадостным ответом: «Помочь ничем не можем — сами в затруднительном положении…» Тогда мы с Олегом Кошевым пошли к Николаю Чернявскому в хутор Широкое, надеясь через него связаться с партизанами. «Сию минуту утекайте! Николая шукает полиция!» — такими словами встретила нас мать Чернявского. Мы спешно возвратились в Краснодон. И тогда штаб отдал последний приказ: «Всем уходить…» В нашей группе было пятеро: Олег Кошевой, Сергей Тюленин, Валя Борц и я с сестрой. С большим трудом добрались до хутора Фокино Ростовской области. Но линию фронта перейти не удалось. Решили разделиться. Тюленин отправился в сторону Каменска, Борц — в Ворошиловград. Олег, Оля и я, обмороженные, голодные, возвратились в Краснодон.
Договорились с Олегом встретиться у меня в четыре часа утра.
Только я открыла дверь, мама шепнула: «Вас ищут. Через каждые полчаса к нам заглядывают полицаи».
Мы с Олей немедленно направились в Первомайку, к знакомым. Расставаясь, попросила маму узнать о судьбе Олега.
На следующий день она наведалась ко мне и рассказала: увидеться с Кошевым невозможно — дом оцеплен полицейскими. Соседка известила: Олег переоделся в женскую одежду и ушел в Ровеньки.
Смастерили саночки. Положили на них кое-какое тряпье — идем, мол, в деревню менять на продукты. И снова вместе с сестрой двинулись в сторону фронта — он находился примерно километрах в ста двадцати от Краснодона.
Теперь пробираться стало легче: армия наша наступала, полицейским было не до нас, каждый из них спасал свою шкуру.
Семнадцатого января увидели на дороге автомашины. Чьи они? Присмотрелись — наши, советские. От радости затанцевали.
Красноармейцы посадили нас в машину, и мы тронулись в путь.
Вскоре, однако, напоролись на гитлеровцев.
— Девчата, быстро в укрытие!
Спрыгнули на землю. Где то укрытие — непонятно. Стрельба. Взрывы. Вой метели. Автомашины куда-то исчезли. Лежим в снегу, не дышим…
И вдруг:
— Рус, барышни, вставайт!..
Привели нас в какой-то дом. Много телефонов, бумаг — видно, штаб.
— Где дорога на Каменск? Покажите на карте! — перебирая листки немецко-русского военного разговорника, спросил офицер.
Мы хорошо знали местность, однако ответили:
— Не здешние, не знаем.
Нас избили и заперли в одну из комнат.
Ночью внезапно послышался грохот танков, поднялась стрельба. Фашисты в панике бегут. Не раздумывая долго, выламываем двери, режем телефонные провода.
Неожиданно загорается наша хата. Выскакиваем на улицу. Свист пуль. Разрывы снарядов. Грохот. Ничего понять нельзя.
Перебегаем к соседнему дому. Во дворе — убитая женщина, наверное, хозяйка. Лежит, раскинув руки, лицом к погребу. Как видно, хотела укрыться, да так и не успела.
Дернули дверь. Заперта. Заглянули в окно — штабеля убитых вражеских солдат. Вроде кто специально их сюда стянул. Возвращаемся в коридор — все-таки укрытие. Если не от снарядов, пуль и мороза, то хотя бы от ветра.
Утром:
— Руки вверх! Выходи!
Наши! Мы обалдели от счастья.
— Гитлеровцы есть?
— Вот, убитые.
Так мы попали к своим.
Сестра поднялась из-за стола, придерживаясь рукой за стену (она долго и тяжело болела), медленно прошлась по комнате.
— Очень хочется, чтобы вы запомнили: факт существования «Молодой гвардии», ее боевые операции, стойкость и мужество ребят при допросах — явление не случайное. Молодогвардейцы были патриотами. Сама жизнь в нашей стране рождала любовь к Родине. Подвиг отцов и дедов, завоевавших советскую власть, был для нас примером. Взрослея, мы все больше понимали: любить Родину — значит не только восторгаться ею, но и работать, не жалея сил. Чтобы она стала еще прекраснее. И в лихую годину грудью встать на ее защиту. Родители, школа, комсомол готовили молодогвардейцев к подвигу. И мы сами готовились к нему. Мы хотели все: знать, все уметь и все мочь.
Выпадет свободная минута — мои сверстники уже на футбольном поле, турнике, брусьях. А потом, чеканя шаг, с винтовками, строем идут на стрельбище. Все это очень пригодилось, когда пробил час жестокой борьбы с фашизмом.
— Расскажите, пожалуйста, о судьбе временных комсомольских билетов, выданных вам и Олегу «Молодой гвардией».
— При уходе из Краснодона свое временное удостоверение вместе с билетом Олега мы с бабушкой Верой зашили в Олегово пальто. Олино удостоверение сохранилось. Сейчас оно экспонируется в музее «Молодая гвардия».
— Очень хочется услышать рассказ о довоенной жизни вашей семьи, о вашей маме.
— Перед войной наша семья состояла из шести человек. Жили дружно, спокойно, никому не завидовали, хотя и без большого достатка. Не знаю, были ли, не были ли между родителями размолвки. Но мы, дети, никогда не слышали родительских ссор. Мы видели в их отношениях только уважение, внимание, желание помочь друг другу. К нам часто приходили родственники, соседи, друзья. Пример родителей — их работа, повседневная домашняя жизнь и быт, отношение к событиям внутренней и между народной жизни, естественно, не могли не отразиться на нашем воспитании. Он выработал у нас определенные привычки и взгляды, которые затем стали чертами характера. К моменту оккупации Краснодона умерла бабушка, погибли на фронте отец — кадровый шахтер, коммунист — и старший брат Дмитрий, комсомолец. Пятнадцатилетний Ким находился в истребительном батальоне, дома бывал редко. Я уходила на выполнение спецзадания. Мама оставалась одна. О чем она думала… Знаю одно: надо иметь настоящее материнское сердце, надо было очень любить Родину, чтобы без дрожи в голосе сказать: «Мне очень тяжело. Нет больше нашей семьи. Кима не удержишь — он опять вот-вот уйдет на фронт. Ты была моей единственной надеждой. И вот теперь я одна… Как не хочется отпускать тебя… Но страна в опасности. Поэтому я не отговариваю тебя. Вот видишь, я даже не плачу. Ступай, дочка».
В те дни в Краснодонском райкоме партии я узнала, что маму наградили медалью «Материнская слава». Нина так и не услышала от матери слов, которые она здесь привела. Они не были сказаны, но пронизывали каждодневное молчаливое терпение, страдание и гордость женщины — матери погибших на фронте мужа и сына, благословившей на опасную подпольную борьбу своего единственного сына, свою надежду и опору в старости? Эта женщина всем сердцем, всеми помыслами и делами была с сыном и его товарищами. А мать Сергея Тюленина! При ней пытали Сережу. «Уговори, старая, своего мальца — пусть расскажет о «Молодой гвардии», и мы сохраним ему жизнь», — обещали ей палачи. Но разве могла она толкнуть юношу на предательство? Сердце разрывалось при виде истерзанного сына, а искусанные в кровь губы шептали: «Держись, родимый». И он выстоял, ее сын, мой товарищ по подпольной борьбе!
Вопросы, вопросы. Казалось, им не будет конца. Но вот тема вроде исчерпана. Нет, просто дети увидели, что сестра очень устала.
Некоторое время сидим молча. Каждому есть над чем поразмыслить.
— Нина Михайловна, — вдруг прерывает тишину тонкий девичий голос. — Вы получаете письма из других стран?
Вместо ответа сестра кладет на стол несколько папок.
— Читайте любое.
Ребята с любопытством рассматривают белые, розовые, голубые конверты с незнакомыми почтовыми марками и штемпелями. Одна пионерка разворачивает линованный лист бумаги, читает вслух:
«Дорогой товарищ Нина!
Пишу Вам потому, чтобы Вы знали, как много сделали для меня. Вы не удивляйтесь, это правда. Если бы не то, что я прочитала о «Молодой гвардии», о ее деятельности, о подвигах Ваших товарищей, я никогда не стала бы такой, какой я стала теперь.
Когда я впервые услышала о «Молодой гвардии», мне было четырнадцать лет. Я ходила в монастырскую школу, и мое мировоззрение определялось так, как того хотели монашки. Мои родители очень много работали и не имели времени хорошо заниматься моим воспитанием. И так я стала очень религиозным человеком, хотя мои родители — коммунисты. И вот я увидела картину «Молодая гвардия». Вначале я не верила, что все это правда. Но это было так героически, что я должна была поверить. Я подумала: если эти коммунисты являются такими героями, если они, и молодые и взрослые, все отдают и все делают для своей Родины, так это значит, что коммунизм — самая лучшая идеология в мире. Я решила познакомиться с историей комсомола и его героями, изучить хорошо русский язык и вступить в Союз польской молодежи. И я сделала то, что хотела: ушла от монашек в другую школу и вступила в Союз польской молодежи. Самостоятельно начала изучать русский язык. Мне было очень трудно: мой класс учился уже третий год, но я, учась и дома, догнала класс. И теперь, хотя и так еще делаю много ошибок, я — самая лучшая ученица по русскому языку в школе.
Дорогая Нина! Вы уже взрослая, и для Вас может быть смешным мое письмо, но я хочу, чтобы Вы знали, как я Вам всем благодарна за то, что Вы вывели меня на правильный путь жизни…
Молодогвардейцы для меня являются примером, каким должен быть коммунист. Они для меня самые близкие люди. На моем письменном столе стоят фотографии Олега, Вани, Ули, Любы, Сергея. Дануша Богушевская.
Варшава, 90-фаленица, ул. Школьная, 11».
Ребята ушли поздно вечером. На память о встрече сестра подарила им роман А. А. Фадеева «Молодая гвардия» с такой надписью: «Молодогвардейцы остались верны клятве, выстояли в жестокой борьбе, потому что любили Родину».
15. ПРОКОФИЙ ПРИХОДЬКО (стр. 53–59)
В январе 1941 года, уже не помню, после какой именно проделки на уроке, меня и Тюленина вызвали в райком комсомола к первому секретарю. Хотя мы тогда еще не были комсомольцами, однако авторитет райкома среди краснодонцев был настолько велик, что о возможности просто не явиться мы даже и подумать не могли.
Робко открываем дверь кабинета. Сразу бросается в глаза массивный канцелярский стол. На нем хаотически разбросаны исписанные бумажки. Несколько книг, по виду похожие на учебники средней школы, сложены неровной стопкой.
За столом ничем внешне не примечательный парень. На вид ему лет двадцать, может, двадцать два. Поношенный костюм, рубашка-косоворотка, широкое открытое лицо, бесхитростная прическа. Все просто, обыкновенно. Встретишь такого на улице — пройдешь, не обратив внимания.
— Нам бы товарища Приходько, — сказал я.
— Он перед вами, — парень ткнул себя пальцем в грудь.
— Мы серьезно… — Сергей посмотрел на хозяина кабинета.
— И я не шучу.
Не таким представляли мы себе первого секретаря райкома, участника боев у озера Хасан, «парня что надо», — как сказал о Приходько, провожая нас в райком, директор школы. В нашем воображении Проня рисовался в военной форме. С орденом. На худой конец с медалью. И обязательно с лихо торчащим казацким чубом. Трудно объяснить, почему мы представляли таким секретаря райкома… А тут… Однако его общительный характер, простота, умение слушать собеседника быстро сделали свое дело. Через несколько минут мы разговаривали как добрые знакомые.
— Вы мне прежде скажите, вредная она? — Проня назвал имя учительницы, на уроке которой мы «отличились».
— Очень! — с жаром выпалил Сергей, внезапно почувствовав в секретаре райкома если не единомышленника, то, во всяком случае, человека, сочувственно относящегося к нашим поступкам.
— В чем же проявляется ее вредность? — допытывался Проня.
Сергей замялся. Ничем не мог помочь другу и я.
— Она что, придирается, незаслуженно снижает оценки?
— Не…
— Может, вы сами виноваты? — Приходько посмотрел в глаза Тюленина, потом перевел взгляд на меня. — Четырнадцать лет, друзья мои, солидный возраст. Надо думать, куда и на что направлять свою энергию… В городе вон сколько дел, которым нужны ребячьи руки!
Мы говорили долго, охотно. Проня умел расположить к себе. К тому же оказалось, он хорошо знает наших родителей, моего брата и сестру.
Не собираюсь утверждать, что беседа эта сразу все перевернула в наших душах. И мы стали этакими пай-мальчиками, преуспевающими в учебе, сверхдисциплинированными. Но задуматься она нас заставила. Над своей жизнью. «Отец — коммунист ленинского призыва, брат — курсант, сестра — отличница учебы, активная комсомолка. Почему же это у меня не так, как у людей?» — размышлял я, шагая домой.
Наверное, подобные мысли теснились в то время и в голове Сергея.
После этой встречи как-то само собою получалось, что мы нет-нет да и забегали в райком. Проня встречал приветливо. Расспрашивал об учебе, интересовался делами пионерского отряда, дружины, работой осоавиахимовских кружков. Ему до всего было дело. Провожал обязательно с каким-нибудь поручением:
— Около вашей школы дед Шелупахин живет — бывший красный партизан, инвалид Гражданской войны. Взяли бы над ним шефство. Дровишек там когда наколоть… воды принести… или в магазин за чем сбегать. Весна к тому же на носу — может, надо помочь деду вскопать огород…
Постепенно мы открывали в Проне новые черты, добрые и притягательные. Он любил людей, общение с которыми доставляло ему огромное удовольствие, относился к ним чутко, внимательно, постоянно стремился сделать для товарищей что-то хорошее, приятное. Лучше узнали мы и работу секретаря райкома. Чем только не занимался Проня! Соревнование комсомольско-молодежных бригад шахтеров и сбор утильсырья, рост рядов ВЛКСМ, агротехкружки и быт молодых горняков, политическая работа на селе и военное обучение молодежи, комсомольские кроссы…
Часто бывал Проня в школах города, заходил и в нашу — № 4 имени К. Е. Ворошилова. Здесь у него было много хороших друзей, знакомых: Степа Кудинов, Виктор Третьякевич, Борис Клыго…
Приходько любил комсомольскую работу. Именно работу, а не должность секретаря. Отдавался любимому делу всем сердцем. И не жалел себя.
На третий день Великой Отечественной войны, 24 июня 1941 года, «Социалистическая Родина» опубликовала заметку Приходько «Комсомольцы-добровольцы». В ней секретарь райкома рассказал о том, что сотни комсомольцев города и района подали заявления с просьбой направить их на фронт.
Вспоминаю те дни: толпы молодежи во дворе райкома, усталый, охрипший Проня… У всех одно желание, одна просьба — на фронт. Многих своих активистов, лучших из лучших, послала в ряды вооруженных защитников Родины краснодонская комсомолия.
Не менее ответственные задачи стояли и перед оставшимися в тылу. Добыча угля, группа самозащиты, сбор урожая, истребительный батальон…
Семнадцатого августа в стране проводился Всесоюзный комсомольско-молодежный воскресник. И хотя сбор на воскресник был по комсомольским организациям, огромный двор райкома молодежь буквально запрудила. Сюда пришли те, кто, подобно нам с Сергеем Тюлениным, не успели оформить свое членство в комсомоле, однако считали себя комсомольцами, а также вчерашние ученики, только что окончившие школу и не успевшие устроиться на работу.
Группу, в которой находились мы с Сергеем, направили на шахту № 5. На этой шахте с восьми часов утра и до двух часов дня мы катали на эстакадах вагонетки с углем. Работа тяжелая. Однако никто не хныкал и не лодырничал.
— Вот и освоили профессию откатчика. — Сергей устало вытер смешанный с грязью пот.
Мог ли я тогда подумать, что именно эта шахта станет местом гибели многих моих друзей, в том числе и ближайшего из них — Тюленина!
Свыше четырех тысяч молодых краснодонцев приняли участие в этом воскреснике. Заработанные деньги единодушно решили перечислить в фонд обороны, на строительство самолетов «Комсомолец Ворошиловградчины».
Проню и раньше трудно было застать в райкоме. А теперь и подавно: он все время проводил в первичных организациях. Дел в райкоме всегда было много, с началом войны их стало просто невпроворот. Спал Проня в кабинете — рядом с письменным столом стояла железная кровать, покрытая серым суконным одеялом.
Дружные, хорошие парни и девушки трудились рядом с Приходько: второй секретарь Иван Ермоленко, Валя Герман, десятки энтузиастов-активистов. Приходько неплохо разбирался в людях, умел заглянуть в самую душу.
По-отечески направлял работу комсомольцев Василий Кондратьевич Нудьга, внимательный друг молодежи. При всей своей невероятной занятости он находил время выслушать, помочь, приободрить, посоветовать.
Фронт был рядом, у Красного Луча. И это накладывало отпечаток на работу райкома. Военными вопросами теперь занимались непосредственно. Немало потрудились райкомовцы, например, в деле подбора комсомольцев в разведывательные органы. По рекомендации райкома и лично Приходько были отобраны для выполнения особых заданий во вражеском тылу несколько десятков краснодонских комсомольцев. Среди этих самых надежных и отчаянных смельчаков были Любовь Шевцова, Сергей и Василий Левашовы, Владимир Загоруйко, Нина и Оля Иванцовы, впоследствии ставшие активными участниками «Молодой гвардии». В представлении органам НКВД райком охарактеризовал всех рекомендуемых как энергичных, заслуживающих полного доверия комсомольцев. Так, в характеристике Л. Шевцовой, написанной и подписанной Приходько, говорилось: «Шевцова Любовь Григорьевна является активной, политически устойчивой».
Через месяц с небольшим мне исполнилось шестнадцать лет. Жалел я тогда об одном: не было рядом Сергея Тюленина — его мобилизовали на строительство оборонительных сооружений вблизи Ворошиловграда. И только спустя четыре месяца, буквально перед самой оккупацией Краснодона, Сергей возвратился в город. Я не без гордости показал ему новенький комсомольский билет. В глазах друга засветилась радость. Однако в глубине их я уловил едва заметную обиду. Мы вместе мечтали о комсомоле, а получилось… Но разве имелась в этом моя вина? Помочь же Сергею было невозможно — райком эвакуировался.
…Шел июль 1942 года. Увидев над райкомом сизый дымок, я на минутку забежал туда. Валя Герман сжигала архивы.
— А-а, Кимаша, заходи, — сказала она с напускной веселостью. Валя назвала меня не Кимом, как обычно, а ласково, моей школьной кличкой, которой — она знала об этом — я гордился. — Вот видишь, сжигаем. — И виновато закусила губу. Валя поискала в огромном ворохе бумаг, подала мне учетную карточку:
— Твоя… возьми с собой… так надежнее…
Проня с кем-то ругался по телефону. Закончив разговор, повернулся ко мне:
— Хорошо, что зашел. С истребительным отходишь? Правильно… Утром забегал Тюленин. Кажется, он что-то затевает…
Я спросил, что собирается делать Приходько.
— Много ребят не успевают эвакуироваться. Как-то неожиданно все это. Хочется быть вместе с ними…
Приходько мечтал остаться в подполье. Не разрешили. По указанию ЦК ВЛКСМ его командировали в Саратовскую область. Там вскоре Проню избрали секретарем Куриловского райкома комсомола.
Четырнадцатого февраля 1943 года Краснодон был освобожден. В марте того же года я приехал в родной город. Прежде всего пошел в районный комитет комсомола встать на учет.
Проня, в армейских сапогах и полувоенной форме. Прокофий Приходько вновь работал первым секретарем Краснодонского райкома ЛКСМУ. Рассматривая мой истерзанный войной билет, Проня осторожно, как-то по-особому нежно перелистывал страницы. Потом положил билет на стол и крепко пожал мою руку.
— Спасибо!
Вошла Валя Герман.
— Выпишите Иванцову новый билет, а этот сохраните, — сказал Прокофий Вале.
Расспросам и рассказам, казалось, не будет конца.
— Чем думаешь заняться? — поинтересовался наконец Проня.
Я указал на палку и раненую ногу.
— Понимаю…
Внезапно зазуммерил полевой телефон. Негромко, но требовательно. Проня снял трубку.
— Я же вам говорил, Данил Алексеевич… обращайтесь в военкомат. Отказали? Ну а я где возьму… Сейчас везде не хватает людей…
Я рассматривал Проню. Худое, вытянутое лицо. Под ввалившимися, воспаленными глазами — синие круги. Вероятно, и для него не были легкими эти месяцы.
— До зарезу нужны в школах военные руководители. Заврайоно в который раз уже просит помочь. Выручи! — закончив телефонный разговор, обратился ко мне Прокофий.
Чего угодно я ожидал, только не этого.
— Какой из меня военный руководитель? — удивленно уставился на секретаря райкома. — Младший сержант… За плечами всего семь классов. Еще и семнадцати лет нет… Нога к тому же…
— Младший сержант — это чин, притом не малый, — перебил меня Проня. — А за плечами у тебя, помимо семи классов, еще полтора года войны… Возраст же в расчет не принимается…
— Через месяц перекомиссия, — не сдавался я.
— Если ты проработаешь даже один день — это тоже будет неплохо.
Так с легкой руки Приходько я стал военным руководителем Первомайской средней школы № 6. Совсем недавно, всего несколько месяцев тому, здесь учились Уля Громова, Майя Пегливанова и другие молодогвардейцы. А теперь за их партами сидели мои сверстники.
О многом говорили мы с Приходько в тот мартовский день, а о «Молодой гвардии» — больше всего.
— Настоящими комсомольцами были наши ребята… Надо немедля собирать материалы о их жизни. Неплохо бы музей организовать… Я уже и заведующего присмотрел — твою сестру Олю, — говорил Прокофий Иванович.
И снова мы возвращались к героическим делам наших земляков. Оккупанты из кожи лезли, чтобы наладить в Краснодоне промышленную добычу угля. Однако саботаж и диверсии подпольщиков не позволили им пустить в ход хотя бы одну шахту.
— Ты только подумай, — воскликнул Проня. — В Донбасс! — фашисты вынуждены были привозить уголь из Германии и Польши!
После освобождения от захватчиков молодые краснодонцы, вместе с матерями заменившие ушедших на фронт отцов, сделали, казалось, невозможное. Областная газета «Ворошиловградская правда» двенадцатого марта 1943 года в заметке «Краснодонский уголь идет на-гора» писала: «Меньше чем за полмесяца было восстановлено и пущено десять шахт, которые стали давать сотни тонн высококачественного коксующегося угля в сутки». Это был трудовой подвиг!
Помню, с какой гордостью Проня рассказывал о комсомольцах-шахтерах: грузчике шахты № 1-бис Георгии Морозе, забойщике шахтоуправления № 9 Викторе Ковалеве. Они выполняли сменные задания на сто шестьдесят процентов.
— А ведь и Ковалеву, и Морозу от роду по шестнадцать лет! — напомнил Проня.
Впоследствии Георгий Мороз в честь двадцатипятилетия ВЛКСМ нагрузил сверх плана эшелон угля.
Враг разрушил школы и больницы, жилые дома, разграбил совхозы и колхозы. Партийные и советские органы в возрождении города, района рассчитывали на помощь комсомола. Юноши и девушки оправдали эти надежды. Комсомольцы создавали восстановительные отряды, трудились самоотверженно. И за всем этим — огромная организаторская работа районного комитета комсомола, его первого секретаря Прокофия Ивановича Приходько.
Через двадцать пять дней я вновь уходил на фронт.
— До скорой встречи! — дружески прощаясь, сказал Проня. Однако мы больше не встретились. Судьба нашего комсомольского лидера была трагичной, он был направлен в 1944 году на Тернопольщину. Озверелые оуновские бандиты, предчувствуя близкий конец, метались от села к селу. В бессильной злобе расправлялись с партийными и советскими работниками, сельскими активистами. Органы советской власти, опираясь на возрастающую помощь местного населения, выбивали почву из-под ног бандеровцев.
Бандеровцы хорошо знали инструктора Теребовлянского райкома Компартии Украины Прокофия Ивановича Приходько. Боялись имени этого решительного, неутомимого коммуниста, удивительно быстро находившего общий язык с жителями сел. Враги не раз угрожали ему физической расправой…
Передо мной — архивная выписка из спецсообщения об убийстве Прокофия Ивановича Приходько и нескольких активистов села Илавче.
«…Прибывшей опергруппой НКВД во дворе Голионского был обнаружен труп Приходько, лежавший на земле. При осмотре обнаружено два ранения, нанесенные кинжалом в левый бок, одно ранение, нанесенное в правый бок, одно ранение, нанесенное в правую щеку, два пулевых ранения в правое плечо и одно ранение в шею».
Ему было тогда двадцать девять лет…
Верно, в славной истории Краснодона не будет забыто имя Прокофия Приходько — бесстрашного вожака молодежи.
16. ПАМЯТЬ
Он вырос и похорошел, мой город! Исчезли Шанхай и Шанхайчики, Голубятники, Новые бараки, Синяки. До войны Краснодон был одноэтажным. А теперь целые кварталы застроены красивыми, благоустроенными четырех-пятиэтажными домами. Появились новые магазины, рабочие клубы, Дворцы культуры, библиотеки.
Вполне современно выглядит старое здание угольного треста — теперь производственного объединения «Краснодонуголь». Оно приосанилось, обросло крыльями. В городе есть музыкальная школа, горный техникум, общетехнический факультет машиностроительного института. Покрылись асфальтом многие улицы и тротуары, в дома пришел водопровод.
Краснодон продолжает расти. Ходят автобусы, а до войны за день можно было весь город пройти пешком добрый десяток раз. Станция Верхнедуванная в годы моего детства была далека от города, а теперь слилась с ним и переименована в станцию Краснодон. Старое здание вокзала реконструировано. В залах, обставленных новой современной мебелью, картины, рассказывающие о славных делах краснодонских подпольщиков.
Продолжается реконструкция центра города — застройка его девяти-, четырнадцатиэтажными жилыми домами.
В городе удивительно много зелени. Ее было много и до войны. Сейчас же Краснодон буквально превратился в цветущий сад.
Все это радует душу. А вот сердце… Ему милее и дороже старенький клуб, довоенной постройки домики, немощеные улицы, крутые насыпи железных путей, пересекающие город в разных направлениях. Дороже потому, что все это частицы жизни, напоминающие о безвозвратно ушедшей юности, о друзьях-товарищах, которых давно уже нет в живых.
В тот день я необычно долго ходил по знакомым и незнакомым улицам и кварталам. Вот здесь зимой сорок первого года я сел в автомашину, и она увезла меня, пятнадцатилетнего паренька, на фронт. А вот дом, в котором мы когда-то жили, верба, посаженная отцом…
Вон там была бильярдная. Около нее впервые познакомились Кошевой и Тюленин. Сейчас оба они, отлитые в бронзе, стоят недалеко от этого места. Взгляды их устремлены на город, за счастье которого отдали они свои молодые жизни.
В старом центре, на высоком холме, словно всматриваясь в разбросанные вокруг шахты и кварталы жилых домов, стоит одноэтажное, приземистое, крытое белым этернитом здание. Серое, непримечательное. Вид его не ошеломляет и не покоряет. К тому же сейчас оно почти задавлено возвышающимися слева и справа современными многоэтажными домами.
Но именно это строение долгие годы рождало у краснодонцев силу и уверенность, что их дела и труд нужны родному городу, Советской стране, земле нашей. До войны здесь помещался районный комитет партии, а в комнатах правого крыла — райком комсомола. В этом здании работал, оставив о себе завидную память, любимец краснодонской молодежи Прокофий Приходько. Тут получали комсомольские билеты многие будущие молодогвардейцы. Здесь они поклялись по-ленински жить и работать, достойно продолжать историческое дело своих предшественников.
Вон в той комнате стал руководителем партийного подполья Филипп Петрович Лютиков, отсюда ушел он в бессмертие.
И сколько бы времени ни прошло, какие бы красивые дома ни были построены на моей родине, это неказистое строение всегда будет для меня главным зданием любимого города.
Часто захожу я и в нашу школу. (Из-за проходивших вблизи горных выработок здание осело, и в 1982 году его снесли. Через год на том же месте возвели новую школу.) Она все такая же, как и в годы моего детства: то сверкающая свежеокрашенными стенами, то с облупившейся штукатуркой, то сосредоточенно притихшая, то суетливая и шумная. В коридоре, у входа в наш класс, большой портрет Сергея Тюленина. «Здравствуй, друг», — говорю я мысленно и останавливаюсь, не в силах справиться с волнением.
В классе несколько учеников. Как и у нас когда-то, на перемене у каждого свои дела. Одни торопливо листают учебники, другие о чем-то горячо спорят, кто-то затеял борьбу.
Невысокий юркий мальчуган, чем-то напоминающий мне Сергея, вихрем носился по классу. Вот он толкнул одного, ущипнул другого. Перепрыгнув через парту, подлетел к рыжей девочке и хотел было дернуть ее за волосы. Однако та, опередив, отвесила задире увесистую оплеуху. Парень от неожиданности опешил, раскрыл рот, часто-часто заморгал. Потом добродушно рассмеялся. Девчонка как ни в чем не бывало стала неторопливо расчесывать свои каштановые, точь-в-точь как у Любки Шевцовой, волосы.
Однажды я, выходя из школы, неожиданно лицом к лицу столкнулся с Радиком Юркиным… Радием Петровичем Юркиным, в прошлом самым юным молодогвардейцем (тем самым — помните страницы романа? — который на вопрос, какова задача комсомола, четко ответил: «Бить немецко-фашистских захватчиков, пока не останется ни одного»). До прихода Красной Армии Юркин скрывался вблизи Краснодона. Возвратился в город вместе с передовыми частями нашей армии. В сентябре 1943 года по путевке ЦК ВЛКСМ поехал на учебу в Ейское военное авиационное училище летчиков.
После его окончания направлен в ВВС Тихоокеанского флота. В 1945 году принимал участие в боях с японскими войсками, был ранен. К ордену Красной Звезды и медали «Партизану Отечественной войны» первой степени, которыми награжден Юркин за участие в «Молодой гвардии», прибавился орден Красного Знамени. Затем служил на Балтийском и Черноморском флотах.
Несколько лет бывший молодогвардеец находился на инструкторско-преподавательской должности в одном из высших военных учебных заведений. После семнадцатилетней службы в авиации Военно-Морского флота по состоянию здоровья ушел на «гражданку» и поселился в Краснодоне. Работал замполитом профтехучилища, механиком автобазы, научным сотрудником музея «Молодая гвардия».
После взаимных приветствий Радий Петрович сказал:
— Навестил родную школу? — Не ожидая ответа, продолжал: — Это хорошо… очень даже здорово, когда человек помнит землю своего детства… Вот и я… Взгрустнулось что-то… Дай, думаю, пройдусь по памятным местам подполья.
Незаметно Радий Петрович увлекся воспоминаниями. Я жадно слушал, боясь неосторожным вопросом прервать их.
Мне крепко повезло: я услышал рассказ о том, как Юркина принимали в комсомол.
— Когда излагал биографию, сильно волновался. Слова были все какие-то не такие… Искал нужные и не находил. Выручил Сергей Тюленин. Он вскочил, размахивая руками, стал горячо доказывать: «Получится из него комсомолец. Он уже заслужил… Вместе со мной Радик поджигал румынский штаб… Оружие добывал у фашистов… Листовки расклеивал…» — «Хорошо, — сказал Олег Кошевой. — Можешь считать себя комсомольцем. Только получение билета необходимо отметить боевым заданием».
Таким поручением для меня стало вывешивание флага вот на этой, «вашей», школе… В группе были Тюленин — он руководил операцией, — Дадышев, Сафонов и я.
Первым на чердак школы забрался Сергей, за ним мы… Я крепко привязал красное полотнище к трубе…
На следующий день Олег вручил мне комсомольский билет.
…Не знал я тогда, что вижу Юркина в последний раз: через две недели, 16 июля 1975 года, он умер от сердечного приступа. В музее «Молодая гвардия». Во время беседы с корреспондентом Украинского радио.
Город свято хранит все, что связано с делами подпольщиков: дома и квартиры, в которых они родились и жили; классы, в которых учились; их парты, дневники, школьные тетради… И, конечно же, боевое оружие, отпечатанные в подпольной типографии и написанные от руки листовки, подписанные Олегом Кошевым временные комсомольские удостоверения…
Именами молодогвардейцев названы шахты, бригады, улицы, школы… Подпольщики в бронзе и мраморе памятников.
*1985 г.*