12. БЕЖЕНЦЫ
У шоссе на Ворошиловград по-прежнему было многолюдно. Люди стояли и на самой дороге, и по обочинам. Они то с надеждой, то с отчаянием всматривались в лица проходивших красноармейцев, в глаза раненых, которых везли с фронта санпоездами, а то и автомашинами, останавливались у репродукторов…
Ползли слухи, слухи… Они ползли по городу из конца в конец, хватая за душу и без того взбудораженных людей. Чего только не наслышались мы в те дни! Невозможно было разобраться в этом хаосе информации «сарафанного радио» не только нам, детям, но и взрослым, умудренным жизненным опытом людям. Откровенное вранье перемешивалось с горькой правдой. Ох как трудно было распознать истину! У репродукторов толпы людей с застывшими сосредоточенными лицами. Они жадно ловят сводки Совинформбюро — этим теперь живут все. И тут же обмениваются соображениями о причинах быстрого продвижения гитлеровцев на восток, строят прогнозы на ближайшее будущее:
— Да, силища, видать, у них…
— А мы что, лыком шиты?
— Какая там силища. Внезапно напали, вот и все. Посмотришь, как их через недельку попрут.
— Попрут, говоришь? Кировоград сдали… Вот тебе и «попрут»…
— Да что там Кировоград. Слыхал, бои идут уже за Днепропетровск?
— Не паникуйте, пожалуйста. Это его специально заманивают в глубь страны. Потом…
— Не дай бог так заманивать…
Люди хмурились, расходились.
А в белой неоседающей пыли ворошиловградского шоссе день и ночь скрипят подводы беженцев, нервно сигналят автомашины, нагруженные имуществом эвакуируемых учреждений. Тяжело и нехотя бредут под знойным солнцем голодные стада коров, отары овец, волы, лошади, даже свиньи. Иногда в этот поток вливаются воинские части, автомашины с ранеными. День и ночь топот, скрежет, блеяние, мычание, ржание, рев… Жутко и страшно. К ночи поток редеет, но не прерывается. Беженцы. Это новое слово как-то сразу ворвалось в нашу жизнь, настораживая и пугая. Усталые, запыленные, полные скорби и отчаяния лица, ночевки и питание где и как придется, бесконечный путь в неизвестность в лучшем случае под бомбежками, в худшем — еще и под артиллерийско-минометным обстрелом — вот что означало это слово.
С затаенным дыханием и тревожно бьющимися сердцами слушали мы рассказы беженцев о сожженных городах и селах, о дорогах, усеянных трупами женщин, стариков, детей (фашистские пилоты не щадили никого), о внезапно появляющихся вражеских мотоциклистах-автоматчиках.
Городские власти, жители Краснодона всячески старались облегчить судьбу уходящих на восток людей.
А полчища фашистских войск упорно рвались к Донбассу — важному экономическому району нашей страны. Опасность, нависшая над родными городами и селами, всколыхнула шахтерский край. Сотни, тысячи людей непрерывным потоком шли в военкоматы, партийные, советские, комсомольские органы. Шли с одной настоятельной просьбой — отправить их на фронт уничтожать зарвавшегося врага.
В те дни мы частенько приходили в районный комитет комсомола. Ни Сергей, ни я не были еще комсомольцами. Но как-то само собою получалось, что мы почти ежедневно забегали в райком, чтобы предложить свои услуги или попросить совета. В райкоме нас хорошо знали, особенно первый секретарь Прокофий Иванович Приходько — или попросту Проня — и заведующая сектором учета Валя Герман. Нам часто давали всевозможные поручения.
Однако большую часть времени проводили у шоссе, помогая беженцам чем только могли: выносили в ведрах воду, объясняли, как проехать к тому или иному селению (вот когда добрым словом вспоминались загородные прогулки, во время которых мы хорошо изучили многие села и хутора), рассказывали, о чем говорилось в последних сводках Совинформбюро. А они, эти сообщения, увы, по-прежнему были неутешительны; фронт неумолимо преследовал эвакуированных, довольно быстро приближаясь к Краснодону.
Однажды через город на нескольких автомашинах провозили детей дошкольного возраста из Умани. Застывшие скорбные глаза, почерневшие осунувшиеся лица. Малыши боязливо озирались вокруг, не понимая, что творится. Время от времени то один, то другой ребенок испуганно запрокидывал головенку кверху — дети уже знали: оттуда, с голубого бездонного неба, неизвестно почему внезапно начинало падать на них что-то ужасное, от чего земля то содрогалась, то, поднявшись дыбом, летела в разные стороны, иногда вместе с подводами, автомашинами, обезумевшими от ужаса людьми. Это было намного страшнее, чем в самых жутких сказках, которые карапузам совсем недавно рассказывали няни и бабушки. У клуба имени Горького, рядом с водоразборной колонкой, машины остановились. Ребята с жадностью набросились на воду. Сергей недолго думая предложил:
— Здесь же недалеко сад, знаешь, у того деда, что куркулем зовут. Натрусим яблок малявкам — куркуль от этого не обеднеет.
Я, конечно, согласился. Не мешкая мчимся к саду. У калитки натыкаемся на хозяина усадьбы. Останавливаемся, не зная, что делать. Искать другой сад с ранними яблоками? А время? Эх, будь что будет! Подходим к «куркулю». Заросшие густыми бровями глаза не предвещают ничего хорошего. Набравшись смелости, перебивая друг друга, рассказываем, в чем дело. Взгляд «куркуля» постепенно теплеет, с лица исчезает суровость. Не выслушав до конца, дед уточняет:
— Не врете?
— Честное слово, дедушка!
«Куркуль» молча скрывается в саду и вскоре возвращается с полным ведром отборных яблок. От удивления мы рты пораскрывали.
— Посудину не забудьте принести, — наказывает строго. Лицо его вновь становится недоступным.
— Не пойму, что стряслось с дедом, — удивленно бормочет Сергей. — У него снега среди зимы не выпросишь. А тут сам вынес целое ведро.
В Краснодоне полным ходом шла эвакуация. Мы с Сергеем бродили по городу и не узнавали его. Распахнутые окна и двери покинутых домов, закрытые проходные предприятий и организаций, толпы «мешочников». Здесь и там грузили в автомашины ящики, корзины, узлы, мешки, связанные шпагатом кипы бумаг и книг, сумки, чемоданы. Грузили, сколько вмещалось. Затем на эти горы пожитков взбирались дети, женщины, старики: те, что постарше, устраивались по бокам, молодежь пробиралась на самый верх.
В госпиталях оставались только легкораненые — всех тяжелораненых вывозили в глубь страны.
Воинские части буквально наводнили город, увеличив, как казалось, наши шансы попасть на фронт. Но так только казалось. Трудно перечислить всех, к кому мы обращались в те дни. Просили, умоляли, требовали, доказывали. Как говорил Сергей, «никто нас не хочет понять». Наконец пустили в ход последнее средство — широко распространенную хитрость мальчишек: прибавили себе по нескольку лет. Но если, глядя на мой высокий рост и широкие плечи, некоторые командиры нет-нет да и задумывались: «Может, ему на самом деле «почти восемнадцать», то небольшому худенькому Тюленину не могли помочь никакие прибавки.
Что же нам делать? Чем заняться? Сколько ни размышляли, ничего путного придумать не могли.
Как-то сестра Нина, встретив меня и Сергея на улице, сказала: «Валя Герман просила вас зайти в райком комсомола…»
«Что бы это значило? — задумались мы. — В такое время о нас вспомнили в райкоме?»
Не мешкая помчались к знакомому серому зданию. Валю нашли без особых трудов.
— Войдите сюда, вас ждут, — указала рукой на закрытую дверь угловой комнаты.
Почему-то оробев, некоторое время топчемся на месте. Наконец, поборов неуверенность, переступаем порог. За столом, заваленным стопками бумаг и какими-то папками, — двое военных, опоясанных новенькими портупеями. В петлицах габардиновых гимнастерок сверкали красной эмалью шпалы, на рукавах в золотом плетеном обрамлении алели звездочки. Как я узнал позже, это были работники политотдела 18-й общевойсковой армии старшие политруки Коробов и Попов. Упоминаю эти фамилии с надеждой: если товарищи Коробов и Попов живы и прочтут эти строки, они смогут дополнить рассказ о Сергее Тюленине.
Один из военных, скуластый, с глубоко посаженными глазами и нахмуренными бровями, нехотя оторвался от бумаг.
— Вы к кому, ребята? — поднял на нас красные, воспаленные глаза.
— Валя сказала…
— Ах, Валя… — неопределенно произнес политрук, потеребив острый подбородок. — Если Валя, тогда усаживайтесь, — улыбнулся, по-видимому, обрадовавшись представившейся возможности расправить усталые спину и плечи. — Да садитесь же. В ногах, говорят, правды нет.
Выжидательно поглядывая на политруков, мы робко присели на краешек дивана. Второй военный, оставив нас полностью на своего товарища, работал над бумагами.
— Ваши фамилии Тюленин и Иванцов?
Мы удивленно переглянулись, согласно закивали. В это время в комнату вошел рослый, лобастый командир с тремя шпалами в петлицах. Талия туго перетянута широким поясным ремнем с медной пряжкой. Справа к ремню пристегнута кобура с пистолетом, слева — пухлая полевая сумка. На портупее — свисток и компас. Политруки поспешно встали. Вошедший жестом дал понять, чтобы приветствовавшие его товарищи продолжали работу. Молча проследовав в дальний угол, устало опустился на стул. Так и просидел до конца нашей беседы, не проронив ни слова, машинально подергивая черные с острыми кончиками усы.
— Так-так, — над чем-то раздумывая, старший политрук прошелся по комнате. — По скольку же вам лет?
— Мне шестнадцать, — поторопился Сергей.
— Н-да, не густо, — политрук разочарованно и, как мне показалось, недоверчиво поднял брови, сморщив высокий лоб.
Тюленин говорил правду. Но, худой и невысокий, он выглядел моложе своих лет.
— Ну а тебе?
Я был на целый год моложе. Однако быстро нашелся и выпалил не моргнув:
— Через месяц будет восемнадцать.
— А если точнее, без вранья?
Боясь произнести лишнее, неосторожное слово, на мгновение задумался. Но тут же смело поднимаю голову. Смотрю прямо в глаза старшего политрука. Говорю уверенно, сам поражаясь твердому звучанию своего голоса:
— В самом деле восемнадцать.
Небольшая пауза, раздумья. Затем как обухом по голове:
— Что ж, можете идти. Да-да, идите — вышла ошибка.
На улице Сергей досадливо говорил:
— Ошибка, ошибка… Везде сплошные ошибки.
Через некоторое время оживился:
— У тебя здорово получилось. И как это ты сразу сообразил! А я сдуру бухнул «Шестнадцать»! — Он с силой пнул несколько встречных камешков.
Десяток шагов прошли молча. Затем Тюленин примирительно махнул рукой:
— Все равно результат у обоих одинаковый.
На следующее утро меня вновь вызвали в райком. Я шел в надежде встретить там и Сергея. Но его не оказалось. Длинный, даже слишком длинный разговор с политруками. Не буду его описывать. Скажу только, что на той беседе присутствовали первый секретарь Краснодонского райкома партии Василий Кондратьевич Нудьга, заведующий военным отделом райкома Алексей Григорьевич Берестенко и вчерашний военный с тремя шпалами — потом я узнал: это был старший батальонный комиссар Борцов из политотдела 18-й армии. Только сегодня он был без усов. Такие красивые усы сбрил.
Мне предложили работать в подполье в случае, если Краснодон будет оккупирован. Я охотно согласился и попросил привлечь для этой цели также Тюленина.
— Возьмем обязательно, когда надо будет. — Борцов резко поднялся и стремительно подошел ко мне. — А пока и своему другу о сегодняшней беседе ничего не говори. Никому ни слова.
Спустя тридцать два года я разыскал Александра Александровича Борцова-Могилевича, а затем и встретился с ним. Были объятия, поцелуи, слезы радости. Я спросил бывшего начальника восьмого отделения политотдела 18-й армии, члена КПСС с мая 1918 года, теперь персонального пенсионера союзного значения:
— Почему тогда, осенью сорок первого, вы отказали Тюленину, не приняли его в партизанский отряд?
Александр Александрович улыбнулся.
— Врать он не умел. Я понимаю — и дома, и в школе вам внушали: обманывать, говорить неправду — подло и низко. Лжец всегда выглядит очень некрасиво. Ну а если советский человек попадал к врагам? Он что же, должен был выкладывать им всю правду? Нет, надо было изворачиваться, сочинять. Притом искусно. Как ты тогда. Чтобы поверили. И нечего в таких случаях стыдиться лжи — она ведь святая, во имя выполнения своего долга перед Родиной. Я знал: скоро парень все это поймет. Однако ждать было некогда.
Осенью 1941 года в жестоких боях частям Красной Армии удалось задержать фашистов на реке Миус. Однако вражеские войска по-прежнему имели перевес в живой силе и боевой технике. Это побудило командование бросить на фронт партизанские отряды, сформированные на неоккупированной территории Донбасса. Так зимой 1941 года попал на фронт и Краснодонский партизанский отряд (командир И.Е. Кожанков, комиссар А.Г. Берестенко), бойцом которого мне посчастливилось стать.
На фронте мы вели разведку, уничтожали связь противника, его огневые точки. Приходилось также вместе с частями Красной Армии удерживать оборону на отдельных участках, отражая ожесточенные атаки гитлеровцев.
В связи с прибытием новых частей и стабилизацией обороны на нашем участке фронта весной 1942 года командование приняло решение отозвать с фронта партизанские отряды шахтеров и направить их бойцов на восстановление угольных шахт. Был отведен в тыл, а затем расформирован и наш отряд. Я перешел в Краснодонский истребительный батальон. Вскоре в Краснодон возвратился со строительства оборонительных сооружений под Ворошиловградом Сергей Тюленин. Так летом 1942 года оба мы оказались в родном городе.
В один из дней середины июля 1942 года я был свободен от службы, и мы с Сергеем долго бродили по Краснодону. Нещадно палило ослепляющее солнце. Стояла изнуряющая духота. Раскаленный порывистый ветер бешено кружил на немощенных дорогах клубы густой серой пыли. Она забивала глаза, скрипела на зубах, толстым слоем оседала на скрючившейся траве, поникших деревьях, крышах, стенках и трубах домов. Время от времени по небу проплывали тяжелые черные тучи. Казалось, из них вот-вот хлынет долгожданный освежающий дождь. Однако грозовые облака, как вчера и позавчера, не торопились разродиться живительной влагой. Краснодон по-прежнему изнывал от необычной жары.
То были тревожные для нашего города дни. Под натиском превосходящих сил врага части Красной Армии 23 июня отошли на Харьковском направлении. В Краснодоне началась вторая эвакуация.
В глубине души каждый чувствовал: надвигающаяся на город буря закружит и нас в своем смертельном вихре. И кто знает, будет ли в той пучине бедствий за что ухватиться, доведется ли когда-нибудь еще вот так бродить по краснодонским улицам.
— Говорят, в вашем партизанском отряде воевал боец с одной рукой. Правда это? — спросил Сергей.
— Правда, — ответил я.
И подробно рассказал другу о замечательном человеке, коммунисте Иване Васильевиче Шевцове. Интересовался Сергей и благодарностью, объявленной мне командованием отряда за уничтожение вражеского дзота и спасение раненого партизана Константина Полянина — весть об этом удивительно быстро распространилась по Краснодону.
Тюленин буквально умолял помочь ему вступить в нашу часть. Но что я мог сделать, если командир, которому я однажды представил своего друга, окинув взглядом щуплую фигуру Сергея, отказал категорически.
У райкома комсомола остановились. Отсюда город — как на ладони. Вдали возвышался огромный копер шахты № 1-бис. Рядом серый величественный террикон. На него мы не раз взбирались по пути на речку Каменку.
Чуть поближе самое красивое и, пожалуй, самое высокое тогда здание города, гордость краснодонцев — клуб имени Горького. Он с самого начала был излюбленным местом наших встреч. Левее — наша улица, приземистые каменные домики, запрятанные в прохладу садов.
Вспомнили школу, учителей, товарищей.
— Плюхнуться бы сейчас за парту. — Сергей мечтательно вздохнул. — Или в струнном кружке на балалайке отхватить. Как давно все это было…
Потом я сказал:
— Помнишь, как писал Островский: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз…»
— И мы проживем ее так, — перебил меня Сергей, торопливо проведя языком по пересохшим губам, — что не будет стыдно ни нам, ни нашим отцам. Никто не скажет, что в эти дни мы забились в нору и вход в нее загородили щитом с надписью: «Не трогать — дети!»
Я пристально посмотрел на небольшого роста худенького, небрежно одетого друга и в упор спросил:
— Что же ты все-таки решил?
— Остаюсь в городе, — ответил он. — Не таращи так глаза. В армию, сам знаешь, попасть не удалось. В Ташкенте же, хотя это, говорят, и гостеприимный город, мне делать нечего… Кое с кем из ребят я уже потолковал. Они тоже не собираются сидеть сложа руки. Мы будем бороться! — Всегда решительный, волевой, он и теперь говорил отрывисто, взволнованно, с сознанием правильности принятого решения.
Крепко пожав друг другу руки, мы распрощались. Как оказалось, навсегда. Девятнадцатого июля 1942 года я вместе со своей частью ушел из Краснодона. На следующий день в город ворвались фашисты.
На своем жизненном пути я встречал немало хороших людей. Одним из них был Филипп Петрович Лютиков, председатель родительского комитета Краснодонской средней школы № 4 имени К.Е. Ворошилова, в которой я учился.
Лютиков не только любил детей, но и умел благотворно влиять на них. Его педагогическому такту, умной доброте и сердечной теплоте могли позавидовать многие опытные учителя. И как много сделал он для того, чтобы я и мои товарищи вошли в большую жизнь честными, трудолюбивыми!
Впервые я увидел его вот при каких обстоятельствах. Вблизи школы дрались двое пьяных. Били друг друга кулаками, пинали ногами. Удары наносили жестоко, куда придется. Иногда они падали на мокрую от только что прошедшего дождя землю. Барахтаясь в луже, злобно рычали. Была перемена. Многие ребята, в том числе и я, наблюдали за происходящим.
Неожиданно появился дежурный учитель.
— Всем в школу! Стыдно пионерам такое смотреть…
— Это почему же? — обратился к учителю проходивший мимо невысокий плотный мужчина с орденом Трудового Красного Знамени на груди. И нам: — Глядите, ребята… Глазейте вовсю… И хорошенько запомните, до какого бесстыдства может дойти человек.
В тот же день, на сборе отряда, я вновь увидел этого мужчину и запомнил его крепко: в те годы люди с орденами встречались редко. Представляя его, старший пионерский вожатый Степа Кудинов сказал:
— Ребята, сегодня на сборе присутствует председатель родительского комитета школы Филипп Петрович Лютиков. Он в числе первых в республике за восстановление разрушенных в Гражданскую войну шахт награжден орденом. Давайте попросим нашего гостя рассказать о своем детстве, сегодняшней работе.
Мы дружно захлопали. Филипп Петрович поднял руку, призывая к тишине. Разгладив небольшие усы, сказал:
— Детство… Его, собственно, не было. Нужда, думы о куске хлеба, подневольная работа у кулака. Все это с малых лет. Трудился я наравне со взрослыми. Про учебу не мог думать: надо было работать, чтобы не умереть с голоду. Рос без отца, а в тринадцать лет лишился и матери. Один на всем белом свете. Что делать, куда податься? Прослышал, безземельные мужики отправляются на поиски работы в Донбасс. Уговорил их взять меня с собой. Вот так и оказался в донецком крае. Рудник Сорокина тогда был грязный, неустроенный. Ни школ, ни каменных домов, в которых вы теперь живёте, ни мощеных улиц. Голо, серо, неуютно… Огромные деревянные бараки-остроги, тесные и грязные «каютки», «балаганы», глинобитные мазанки «Шанхая». В одной комнате ютилось по три-четыре семьи. Да казенка — в ней напивались шахтеры после изнурительной работы. Хозяева не отпускали деньги на технику безопасности, оборудование. Потому почти каждый день случались в шахтах обвалы, взрывы, пожары. И, конечно, человеческие жертвы. 14—15-летние мальчики работали в шахте саночниками, отгребщиками, дверовыми…
— Дверовой что делал? — поинтересовался Сергей Тюленин.
— Вопросы потом, — одернул его Степа.
— Почему же, — вступился Филипп Петрович. — У нас беседа, а не лекция… Дверовой, хлопчик, отворял и затворял вентиляционные ворота.
— Так это просто… — вновь отозвался Тюленин.
— Да, работа несложная. Но под землей, на сквозняке у вентиляционных дверей, в сырости и мраке надо было находиться двенадцать часов. Все это время дышать пылью. А наверху солнце, тепло, сверстники играют в лапту… В забое еле видно мерцали коптилки. Мы называли их «бог в помочь». Эти слова были написаны на каждой лампочке. Поднимаешься из шахты весь в угле, грязный и потный. Помыться надо, а негде. На весь рудник только одна баня. И та работала лишь по субботам. Да что там баня! Стакан воды лицо помыть и то, бывало, не сыщешь… Для чего я все это говорю? Да для того, чтобы вы знали, за что боролись ваши отцы. Чтобы вы не думали, будто школы, клубы, Дворцы пионеров, парки были для детей рабочих всегда. За эту жизнь мы проливали кровь.
Рассказывал Филипп Петрович ладно, не торопясь, часто обращался к нам с вопросами:
— Кто из вас живет в стахановских домиках?
Я и еще несколько ребят подняли руки.
— Почему эти дома так называются, имеете понятие?
— Знаем, — твердо ответил за всех Анатолий Ковалев. — В этих домах стахановцы живут.
— Правильно. В нашей стране почет и уважение тем, кто хорошо трудится, кто работает не покладая рук. Построили новые дома, кого поселить в них в первую очередь? Понятно, стахановцев.
Филипп Петрович неторопливо ходил по классу, от двери к окну и обратно. Потом остановился в проходе около моей парты.
— Вот о чем еще я хотел потолковать. Некоторые из вас учатся еле-еле. Как говорится, «перебиваются с хлеба на квас». Негоже так. Ведь вы должны сделать жизнь еще лучше. А для этого перво-наперво надо все науки одолеть. К тому же вы — пионеры. Не серчайте. Я не собираюсь укорять вас пионерским званием. Но пионер — это все-таки первый.
Нам с Сергеем Тюлениным разговаривать с председателем родительского комитета приходилось довольно часто. Всякие бывали беседы. Иногда он просто спросит, как дела. В другой раз посоветует, как лучше организовать военную игру, спортивные соревнования, сбор отряда, какую книгу прочитать. Говорили об отметках и дисциплине, о долге перед людьми, справедливости и подлости, добре и зле, о том, что дозволено и что запретно. Нередко он журил нас. Но никогда Филипп Петрович не повышал голоса, не унижал, разговаривал как с равным. Это подкупало. Поговоришь с ним раз-другой, а потом чувствуешь: очень не хватает тебе этого человека. И уже сам ищешь с ним встречи.
Как-то мы надавали тумаков дежурной девочке, сообщившей классному руководителю о том, что на перемене мы бегали по партам.
Узнав о случившемся, Филипп Петрович сказал:
— Вы же люди. И живете не в глухой пустыне. Надо выработать в себе умение жить в коллективе. То, что вы подняли руку на товарища, на девочку, недостойно пионера, недостойно будущего мужчины.
Классный руководитель предложил снять с нас галстуки. Пионерский вожатый не согласился: «Они осознали».
— Пусть хлопцы своим поведением это докажут. А пионерский отряд сам решит, стоит или не стоит возвращать им галстуки, — посоветовал Лютиков.
Нередко во время бесед Филипп Петрович озадачивал нас неожиданными вопросами:
— Как вы думаете, сколько у снежинки лучей?
Мы с Сергеем недоуменно переглядывались.
— Ну, ну, — подзадоривал Филипп Петрович.
— Не знаем, — откровенно заявляли мы.
— Айда во двор.
Вместе с нами он выходит на улицу. Каждый ловит на рукав пальто снежинки. Удивительно, но у всех без исключения снежинок по шесть лучей. Ни больше, ни меньше. Для нас это было настоящим открытием. Филипп Петрович тут же поясняет, почему так получается.
— Побольше читайте, — говорил он нам. — Книга — это помощник разума. Я никогда не стал бы электромехаником, если б не дружил с книгой. Скоро мне пятьдесят стукнет, а вот по-прежнему не могу без книг.
Последняя моя встреча с Лютиковым произошла в июне 1942 года, незадолго до оккупации Краснодона. Я был тогда бойцом истребительного батальона и стоял на посту у райкома партии. В те дни в городе находился секретарь ЦК Компартии Украины Демьян Сергеевич Коротченко, один из организаторов партийного подполья и партизанского движения на Украине во время Великой Отечественной войны. В райкоме не прекращались совещания и заседания. Людей приходило много.
Однажды я увидел Лютикова. Он шел вместе с первым секретарем райкома партии В.К. Нудьгой и первым секретарем райкома комсомола П.И. Приходько. Я поприветствовал их по-ефрейторски на караул. Причем сделал это не без мальчишеской лихости и юной бравады.
— Постой, постой… — всматриваясь в мое лицо, произнес Лютиков. — Никак крестник?
— Обознался, Филипп Петрович, — не поняв смысла слов Лютикова, заметил Приходько. — Это Ким Иванцов. Детей с такими именами, как известно, не крестят.
— Нет, не обознался. Он и есть. А крестил его я сам… на родительском комитете. — Лютиков пристально посмотрел мне в глаза. Потом тихо, почти шепотом, произнес: — Спасибо, сынок, что в тяжкую годину ты верно определил главную линию своей жизни.
— Вам спасибо, Филипп Петрович, — также негромко ответил я.
Известно, что на предложение Д.С. Коротченко остаться для работы в подполье Ф.П. Лютиков ответил словами, которые стали теперь крылатыми: «Я солдат партии. Воля Родины — для меня закон. Любое задание партии я готов выполнить. Для коммуниста нет ничего выше, чем доверие партии. Я обещаю оправдать это доверие…»
Как знать, возможно, главное, о чем думал Филипп Петрович, он высказал именно в тот день. И, может быть, обрадовался он встрече со мной потому, что увидел: мы, младшие, в своем выборе солидарны со старшими.
Холодной зимней ночью с 15 на 16 января 1943 года вывезли на казнь первую группу молодогвардейцев и коммунистов-подпольщиков. В их числе находился и один из руководителей краснодонского партийно-комсомольского подполья, коммунист ленинского призыва Филипп Петрович Лютиков.
У места казни, шурфа шахты № 5, он сказал: — Мы учили молодежь жить и бороться. Пусть же хлопцы увидят, как умирают большевики… Собрав последние силы, Филипп Петрович запел:
> Замучен тяжелой неволей,
> Ты славною смертью почил,
> В борьбе за народное дело
> Ты голову честно сложил.
Песню тотчас подхватили молодые голоса.
13. ОН ВЫПОЛНИЛ КЛЯТВУ
Весна тысяча девятьсот сорок третьего года в Донбассе была ранней, теплой и дружной. Израненная земля, сбрасывая снежный покров, быстро просыпалась от зимней спячки. Щедро прогретая солнцем, она парила, то здесь, то там буйно зеленела молодой нежной травой. Птицы без устали щебетали в густом пьянящем воздухе. Дышалось легко и на какой-то миг забывалось о войне и людских страданиях.
С тощим вещевым мешком за плечами, опираясь на украшенную замысловатыми узорами палку — подарок далекого кавказского друга, — я брел в Краснодон. Временами со стороны Лисичанска доносились артиллерийские раскаты да уханье авиабомб.
На разбитой проселочной дороге, несмотря на близость фронта, большого движения не было. Только изредка, утопая в вязком черноземе, обгоняли меня военные автомашины и повозки да устало шагали по обочине отставшие от своих частей солдаты.
Один из них, невысокий, со скуластым обветренным лицом и живыми глазами, поравнявшись, с нескрываемой надеждой спросил:
— Закурить, браток, не найдется?
Без лишних слов достал портсигар с махоркой.
— Ты, случайно, не из двести сорокового? — поинтересовался попутчик, когда мы присели на прошлогоднюю копну соломы.
Щурясь от бьющего в глаза солнца и подложив под раненую ногу палку — так было удобнее, — я собирался было ответить. Солдат, однако, понял все без разъяснений.
— Надолго?
— Пока на месяц, а там видно будет.
— Идти далече?
— Километров десять осталось, в Краснодон.
Мой попутчик неожиданно приподнялся на肘ке, переспросил:
— В Краснодон, говоришь? — Не ожидая подтверждения, продолжил: — Как же, слыхал… Недавно командир рассказывал об этом городе. Партизаны там действовали и здорово, говорит, орудовали. А состоял тот отряд из школьников.
Солдат вздохнул, покачал головой, несколько раз подряд глубоко затянулся махорочным дымом.
— Вот, брат, какая она, всенародная война…
Я попросил случайного встречного рассказать все, что он знает о краснодонском подполье. Но к сказанному собеседник только добавил:
— Колотили фашистов, листовки распространяли. Отряд назывался «Молодая гвардия». Почти все партизаны погибли.
Так в марте 1943 года на фронтовой дороге я впервые услышал о юных подпольщиках моего Краснодона.
Разрушенные дома, взорванные шахты, тысячи угнанных в Германию, сотни расстрелянных и замученных, толпы обездоленных осиротевших людей — вот о чем узнал и что увидел я в родном городе.
В парке имени Комсомола еще свежей была земля на могиле молодогвардейцев. Сергей Тюленин, Иван Земнухов, Виктор Третьякевич, Владимир Осьмухин, Анатолий Орлов… Школьные друзья, товарищи, просто знакомые ребята. Руку палачей не остановили ни их молодость, ни слезы матерей. На скромном деревянном обелиске, окрашенном красной охрой, командир «Молодой гвардии» Иван Туркенич мелом написал горьковские слова:
> И капли крови твоей горячей,
> Как искры, вспыхнут во мраке жизни
> И много смелых сердец зажгут…
Первые весенние цветы, поблекшие и совсем свежие, украшали могилу.
Из уст в уста передавалась в те дни клятва Туркенича, произнесенная у могилы боевых товарищей: «Прощайте, друзья! Прощай, Кашук любимый! Прощай, Люба, Ульяна, милая, прощай! Слышишь ли ты меня, Сергей Тюленин, и ты, Ваня Земнухов? Слышите ли вы меня, други мои? Вечным непробудным сном почили вы. Мы не забудем вас! Пока видят мои глаза, пока бьется в моей груди сердце, клянусь мстить за вас до последнего вздоха, до последней капли крови! Я не сниму этой солдатской шинели до тех пор, пока последний немец, как оккупант, вступивший на нашу землю, не будет уничтожен! Ваши имена будет чтить и вечно помнить великая наша страна».
Я знал Ивана Туркенича с 1934 года. Он дружил с моим братом Дмитрием. Иван был старше меня на шесть лет. И это, естественно, исключало какие-либо приятельские отношения.
Однажды Дмитрий и его товарищи, среди которых был Туркенич, во дворе нашего дома сделали перекладину. Мечтая о профессии военного, они решили заранее готовить себя к нелегкой армейской службе. В тот год я встречался с будущим командиром молодогвардейцев почти ежедневно.
Начав с обыкновенного подтягивания, брат и его товарищи в одно лето разучили и отработали немало сложных упражнений. К осени кое-кто из них делал сальто и пытался даже «крутить солнце». Иван работал на турнике легко, красиво, быстро. Пожалуй, лучше многих своих друзей. Мы, малыши, смотрели на него с обожанием. К тому же мы знали, что Туркенич один из первых в Краснодоне был награжден путевкой в Артек.
После окончания семилетки Туркенич некоторое время учился на Краснодонском рабфаке Ворошиловградского педагогического института, затем поступил наборщиком в типографию районной газеты «Социалистическая Родина». Однако дружба Ивана с братом и другими учениками школы имени Горького продолжалась. Они по-прежнему часто бывали вместе. Туркенич приходил в школу на вечера художественной самодеятельности, участвовал в спортивных играх и соревнованиях. Встречаясь со сверстниками, Иван с гордостью показывал им свои руки, натруженные, загрубевшие, со следами въевшейся типографской краски.
Помню Туркенича и курсантом военного училища — он приезжал в Краснодон в отпуск. Встретив меня на улице, долго расспрашивал о брате.
— В Тамбовском кавалерийском учится, скоро, как и ты, станет командиром, — рассказывал я.
Высокий, стройный, ясноглазый, в ладно сидящей военной форме, Туркенич обращал на себя внимание прохожих. Я был несказанно горд тем, что он заметил меня, остановил, разговаривает как с равным.
На петлицах Ивановой гимнастерки золотом отливали большие витые буквы «СУЗА». Я не знал, что они означают, и попросил Туркенича расшифровать.
— Севастопольское училище зенитной артиллерии. — Иван потрепал меня по голове. — Пушкарь я.
Вскоре после возвращения в Краснодон мартовским днем сорок третьего я встретился с Туркеничем. Он пришел к нам навестить своего товарища по подполью, мою сестру Нину. Сухощавое лицо. Веселые, с огоньками, глаза. Несмотря на пережитое, Туркенич был бодр, полон энергии. Он горячо одобрял решение сестры идти на фронт мстить за гибель друзей. Иван засиделся у нас допоздна: и ему, и Нине было что вспомнить, было о чем сообщить друг другу. Но вот он собрался уходить. Попрощавшись с сестрой, Туркенич подошел ко мне:
— Выздоравливай, солдат. Да особенно не задерживайся. Дел у нас много… Словом, до встречи в Берлине.
Глаза моей матери медленно скользили по видавшей виды шинели Туркенича и остановились на изрядно стоптанных сапогах.
— Ничего, Варвара Дмитриевна, — заметив этот взгляд, живо откликнулся Туркенич, — шинель выдержит — она ведь суконная. Что же касается сапог — подобьем подметки. Не поможет — заменим на новые. А до Берлина все равно дойдем. — Помолчав, добавил: — Иначе нельзя.
До самой смерти сестра бережно хранила фотографию, подаренную ей Иваном в тот памятный вечер: командир молодогвардейцев в пилотке, на петлицах поношенной гимнастерки — лейтенантские кубики и артиллерийская эмблема. Лицо продолговатое, несколько огрубевшее, но все же по-юношески оживленное. Губы плотно сжаты. Снимок сделан в конце сорок первого или начале сорок второго года. Задолго до работы над этой книгой я начал собирать материалы о Туркениче: работал в Центральном архиве Министерства обороны СССР, музее «Молодая гвардия», встречался и переписывался с людьми, воевавшими рядом с Туркеничем, установил связь с польскими харцерами. Шаг за шагом восстанавливал я путь командира «Молодой гвардии». После освобождения Краснодона, с февраля 1943 года, Иван Туркенич воевал на Южном фронте. Первоначально командиром минометной батареи 163-го гвардейского стрелкового полка 54-й гвардейской стрелковой дивизии. Затем его перевели в 99-ю стрелковую дивизию на должность помощника начальника штаба по разведке 473-го артиллерийского полка.
Член КПСС с 1919 года полковник И. В. Волох — один из тех, кто рекомендовал командира молодогвардейцев в партию. Он вспоминает: «Это был чудесный человек, настоящий вожак комсомольцев дивизии. Он любил товарищей, умел быть верным другом, его тоже любили.
Припоминаю партийное собрание нашей части, когда принимали его в партию. Подвал, освещенный лампой, сделанной из снарядной гильзы. Парторг читает заявление Туркенича: «Питая беспредельную ненависть к немецким захватчикам и стремление быстрейшего разгрома ненавистного врага всем прогрессивным человечеством, прошу первичную парторганизацию принять меня кандидатом в члены ВКП(б), так как я свою судьбу хочу связать с жизнью нашей большевистской партии, и, не считаясь ни с чем, я готов на любые лишения и, если потребуется, отдать свою жизнь для полной победы над врагом». Выступили те, кто рекомендовал, в том числе и я. Туркенич говорил коротко. Его все знали и приняли единодушно».
А спустя несколько месяцев товарищи разбирали новое заявление Туркенича. Теперь о приеме в члены ВКП(б). Решение, как и в первый раз, было единодушным. Шестого июня 1944 года партийная комиссия 99-й стрелковой дивизии приняла юношу в члены ВКП(б).
Иван участвовал в боях за освобождение многих городов Украины, в том числе Киева, Житомира, Тернополя, Львова. Под Радомышлем батарея старшего лейтенанта Туркенича выдержала особенно жестокий бой.
С тяжким глухим урчанием ползли на наши позиции многотонные вражеские танки с черными крестами на бортах. Их было много. Стальные зеленовато-серые махины, выплевывая из жерл пушек и пулеметов смертоносный металл, двигались широкой дугой. Кто воевал, тот знает: совсем не просто смотреть на приближающиеся танки противника. В такие минуты даже закаленные солдатские нервы напряжены до предела. Смелость, хладнокровие, твердость духа — все мобилизуется, чтобы подавить страх, не дав ему разрастись, исполнить свой долг до конца. Ох какими длинными, просто бесконечными кажутся те минуты ожидания!
А лязг железных гусениц все ближе! А огонь танковых пушек и пулеметов все яростнее!..
Нервно поправив каску, Туркенич резко взмахнул рукой:
— Огонь!
Танки тотчас прибавили скорость.
— Огонь, огонь! — энергично выкрикивает командир батареи.
Орудийные расчеты работали дружно. И вскоре подожгли несколько машин. Однако оставшиеся невредимыми не замедлили движение. Их грохот с каждой минутой становился оглушительнее.
— Подкалиберным!
Опустив бинокль и обернувшись к батарейцам, командир добавил:
— Держись, ребята!
Пошатываясь от усталости, полуоглохшие, солдаты не щадили своих сил и жизней. Они стояли насмерть!
Недалеко от первого орудия разорвался снаряд. Когда рассеялись дым и пыль, Туркенич подбежал к этой пушке. Расчет погиб полностью. Воины лежали так, как их настигла смерть. Скрипнув зубами, командир батареи сам стал к замолчавшему орудию. Выстрел. Орудие резко вздрогнуло. Танк, выбросив черный султан дыма, вспыхнул. Из его люков поспешно выскочили фашисты в черной эсэсовской форме. Охваченные пламенем, они попытались спастись бегством. Но успели сделать не более десяти шагов. Длинная автоматная очередь нашего пехотинца скосила их.
Туркенич жадно глотнул горький воздух, довольно улыбнулся:
— Так-то, гады!
В эти минуты он не замечал разрывающиеся вокруг снаряды, не думал о том, что вражеские танки могут раздавить его вместе с пушкой. Но это не была бесшабашная храбрость отчаявшегося человека. Иван Туркенич — грамотный артиллерийский офицер. Он хорошо знал возможности орудий своей батареи, новых подкалиберных снарядов. Умел не только отлично командовать, но и метко стрелять. После следующих выстрелов беспомощно завертелся на месте второй танк. Его гусеница, подлетев вверх и изогнувшись дугой, тут же растянулась ровной блестящей лентой. Фашист хотел развернуть башню в сторону Туркенича. Однако, уткнувшись длинным орудийным хоботом в обгоревший ствол дерева, танк судорожно вздрогнул и замер. Остальные машины, дав задний ход, поспешно попятились. Через день полк отвели на отдых. Бойцы приводили в порядок оружие, технику, обмундирование, отсыпались. Старший лейтенант Туркенич, примостившись у орудийного лафета, писал письма. Первое, как всегда, родным. Рассказывая о фронтовых делах, упомянул о вчерашнем бое. Только о том, что представлен к ордену Отечественной войны первой степени, умолчал. Счел неудобным говорить о награде, которую еще не получил.
Следующее письмо — в Ворошиловградский обком комсомола.
«Дорогие товарищи! Комсомольцы нашего соединения, среди которых немало земляков-ворошиловградцев, с честью исполняют свой долг перед Родиной, отлично выполняют задания командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками. Мы с большим вниманием следим за тем, как наши земляки-донбассовцы восстанавливают родные шахты, заводы, колхозы. Дух бессмертной «Молодой гвардии» — в трудовых ваших подвигах, в героических буднях возрождения советской жизни, в нашем повседневном трудном, но благородном деле разгрома врага…»
— Иван! Туркенич! — неожиданно раздался голос командира восьмой батареи Царинина. — Айда за пополнением.
Туркенич торопливо спрятал в планшет недописанное письмо, громко откликнулся:
— Иду, Гриша!
Спустя много лет Григорий Калинович Царинин в разговоре со мной вспоминал:
— Туркенич служил в нашем, 473-м артполку около года. Был он помощником начальника штаба полка по разведке, командиром батареи. Я видел его в бою, на отдыхе. Встречал в тяжелых изнурительных походах, во время бесед с бойцами. Человек он открытый, с истинно русской душой. Жизнерадостный, решительный, Иван обладал каким-то особым даром располагать к себе людей. У нас с ним, кажется, все дружили… Туркенич нередко говорил: «Воевать — так воевать так, чтобы немцу тошно было. Отдыхать — так отдыхать: не только поспать, побриться, помыться. Но и сплясать, добрую песню проспивать…»
Григорий Калинович рассказывает о тяжелых боях под Житомиром, Тернополем, Львовом.
— Когда выдавалось свободное время, Туркенич заглядывал ко мне на батарею. «Ну что, комбат, видел свою работу?» — спросил весело. «Как не видеть, товарищ начальник разведки, — отвечаю. — Спасибо твоим ребятам — верно цель указали». Посидим, поговорим…
Еще до сообщений печати из рассказов Туркенича знали мы о боевых делах комсомольцев Краснодона. Бойцы живо интересовались «Молодой гвардией», всегда задавали Ивану много вопросов. А потом в центральных газетах появились первые материалы о молодогвардейцах. Мой однополчанин стал, что называется, нарасхват. Каждое подразделение полка, другие части дивизии наперебой приглашали его к себе. Туркенич рассказывал о своих товарищах-молодогвардейцах не только в беседах и на митингах. В газете первой гвардейской армии «За нашу победу» (в эту армию входила наша дивизия) публиковались его воспоминания о работе в подполье. Я и сейчас помню некоторые из тех рассказов. Тепло отзывается о командире «Молодой гвардии» и другой его фронтовой товарищ, бывший заместитель командира стрелкового батальона, ныне подполковник в отставке, Герой Советского Союза Семен Прокофьевич Серых. В одном из писем ко мне он сообщал: «Помощник начальника политотдела дивизии по работе среди комсомольцев гвардии старший лейтенант Туркенич был рожден для работы с молодежью. Он всегда хорошо знал настроение солдат, состояние дел в полках и батальонах, умел воодушевить бойцов на подвиг. До чего же быстро находил он с каждым общий язык!
Поговорит, бывало, перед боем с солдатами, затронет их души, зажжет в них искру беспощадной мести оккупантам. И вот уже люди по-иному смотрят на поставленную задачу. А когда боец действует в состоянии подъема, боевого настроения, когда он жаждет по-хорошему отличиться, поставленная командованием задача будет непременно выполнена.
Туркенич не засиживался в штабах. Нередко участвовал в боях. За это ему крепко попадало. Но у Ивана было свое правило. Излагал он его примерно так: «Агитировать надо не только словом, но и личным примером. Мы, политработники, должны постоянно влиять на людей. А для этого надо все время быть с ними. И на отдыхе, и в бою». Его уважали за простоту, сердечность, необыкновенную общительность.
Туркенич лихо плясал, любил шутки, веселый смех, песни. Пел легко, душевно. Бывало, присядет в кругу друзей, и вот уже слышится фронтовая комсомольская:
> На подвиг святой и тяжелый,
> Где доблесть и удаль нужна,
> Бесстрашных сынов комсомола
> Всегда посылала страна.
Товарищи тут же поддерживают:
> Мы отдали в трудное время
> Все силы священной войне,
> В боях комсомольское племя,
> Как сталь, закалялось в огне.
А то во время похода увидит — утомились бойцы. Станет во главе колонны. И звонко затянет строевую. Смотришь, один, другой, а потом десятки голосов подхватывают песню… И вот уже приосанились хлопцы, повеселели их лица, тверже и увереннее стал шаг».
…Шел 1944 год. Советская Армия, ведя жестокие бои, продвигалась к Висле, откуда открывались пути на Варшаву, в Краков, в Верхнюю Силезию. Истерзанная Польша радостно встречала своих освободителей. Митинги, знакомства, оживленные беседы. Местные жители пытливо расспрашивали советских воинов о делах новой России.
В те летние дни 1944-го в роли политработника выступал, пожалуй, каждый наш боец и командир: они ведь принесли полякам не только избавление от фашизма, но и рассказы о свободной жизни в стране Ленина.
Перед решительным наступлением на столицу Жешувского воеводства дивизия, в которой служил Туркенич, остановилась на отдых. Иван поселился в скромной хатке небольшого хуторка, раскинувшегося на берегу речки Шляхцянки. Справившись с неотложными делами, решил отдохнуть. Но прежде чем снять сапоги и лечь в приготовленную заботливыми хозяевами постель, по старой привычке осмотрел пистолет. Вынув из кобуры вороненый «ТТ», вдруг обнаружил его неисправность. Хорошее настроение моментально исчезло: неполадки требовали вмешательства оружейника, а мастерские отсталы. Отдыхать же с неисправным оружием…
Кто-то из друзей посоветовал:
— Рядом кузня. Сходи. Может, что получится.
Туркенич быстро собрался и через несколько минут был у местного кузнеца-умельца Теодора Зарембского.
Выслушав советского офицера и взяв из его рук «токарева-тульского», Теодор сказал:
— Пусть пан не беспокоится. Сработаю лучше нового.
Так они познакомились.
Кузнец Зарембский — человек любопытный. Он долго расспрашивал Туркенича о жизни в нашей стране. Особенно его интересовала земля: кому она принадлежит, как ее обрабатывают?
Осмелев, кузнец спросил:
— Колхоз — это страшно?
— Судите сами, пан Зарембский… — начал Туркенич.
— На русский манер зови меня, сынок, Федором Ивановичем.
— Хорошо. Так вот, Федор Иванович. Колхоз — это когда земля — собственность народа. Когда нет богатых и бедных. На полях работают тракторы. Много тракторов. Когда дети крестьян бесплатно учатся в школах, техникумах, институтах.
Старый кузнец довольно улыбнулся:
— Очень даже не страшно… Надо и нам забрать землю у графов и помещиков. Машины, говоришь? У нас в воеводстве на тысячу хозяйств всего пять сеялок. Жили впроголодь. Ясновельможный пан Альфред Потоцкий раз в день кормил нас горячей похлебкой… Утром — картошка, вечером — снятое молоко…
— Ваше будущее, Федор Иванович, в ваших руках. Как решите, так и будет.
Они встречались еще несколько раз. Подружились. Вскоре Туркенич уезжал.
— Очень хочу увидеть, какой будет Польша через двадцать-тридцать лет, — сказал он на прощание новому знакомому. — Ты черкни мне, Федор Иванович, в Краснодон. Вот адрес, — протянул сложенный пополам листок бумаги.
— Пропишу, сынок. Непременно. Ты только приезжай. Будешь самым дорогим гостем.
Когда его машина скрылась за поворотом дороги, Теодор Зарембский, опустив голову, несколько раз перекрестился.
— Да хранит тебя господь, добрый человек, — прошептал он вздрагивающими от волнения губами.
…Одним из главных опорных пунктов врага на пути 99-й стрелковой дивизии было небольшое местечко Глоув. Здесь и совершил свой последний подвиг бывший командир «Молодой гвардии», помощник начальника политотдела 99-й стрелковой Краснознаменной Житомирской дивизии по работе среди комсомольцев гвардии старший лейтенант Иван Васильевич Туркенич.
Вокруг Глоува противник подготовил оборонительную полосу с густой сетью дотов и дзотов. Они связывались между собой ходами сообщения. Траншеи для пехоты — разветвленные, глубокие, накрытые бревнами. Наша разведка сообщала, что у этого местечка сосредоточены значительные силы фашистов. Для окончательного выявления этих сил, а также с целью определения мест размещения огневых точек и резервов противника командование решило провести разведку боем с захватом Глоува. Туркенич хорошо понимал: успех операции будет зависеть от решительных действий всех бойцов, внезапности и стремительности атаки. Об этом он говорил с воинами перед боем, переходя из подразделения в подразделение.
Узнав, что вечером погиб комсорг одной из рот 206-го стрелкового полка, Туркенич решил утром следующего дня идти в атаку с этим подразделением. Он бывал в части и раньше, не раз задушевно беседовал с воинами о солдатском житье-бытье, делах дивизии, фронта.
Бой разгорелся жаркий. Вражеская артиллерия усилила и без того плотный огонь. Фашисты заранее пристреляли местность. Снаряды, поднимая фонтаны гнилой болотной воды, ложились в самой гуще атакующих. Бойцы засуетились, а потом, не выдержав, залегли. Этого как раз добивался противник. Мгновенно оценив обстановку, Туркенич понял: спасение только в продолжении стремительного наступления. Но для этого кто-то должен сделать первый бросок. Не мешкая, Иван вскочил на ноги:
— За мной, друзья! За нашу Родину! Вперед!
Решительные действия комсомольского вожака поднимают бойцов. И вот один, второй, пятый, поборов робость и страх, не обращая внимания на жужжащие осколки и пули, бегут за офицером.
Вперед. Только вперед. Поближе к врагу. В этом — единственный выход. Дружное «ура-а» стремительно приближалось к окопам противника.
Вскоре атакующие достигли окраины местечка, а затем ворвались в Глоув. В суматохе боя никто не заметил исчезновения Туркенича.
И только потом санитарка Людмила Худолинская нашла его, прошитого осколком снаряда, в черной опаленной воронке. На гимнастерке — темное пятно затекшейся крови. Туркенич был без сознания.
Людмила вынесла старшего лейтенанта к дороге. На конной повозке привезли Туркенича в санитарную часть. В тот самый хутор, откуда он недавно выступал. Прибежал кузнец Зарембский. Туркенич узнал его.
— Все образуется, Федор Иванович. Я еще повоюю. А ты пиши мне, пиши о Польше, о Жешуве — наши уже там… — И вновь потерял сознание.
Смертоносный металл прошел в нескольких миллиметрах от сердца. Врачи делали все возможное, чтобы спасти Ивана. Но с каждым часом пульс его слабел, дыхание становилось реже. Через сутки, четырнадцатого августа 1944 года, командир «Молодой гвардии» умер.
Похоронили Туркенича в центре Глогува. Проститься с ним пришли делегации от всех частей дивизии, многочисленные жители польского местечка, за освобождение которого Иван Туркенич отдал свою жизнь.
Прозвучал ружейный залп. На свежий могильный холмик с именной табличкой легли венки и букеты полевых цветов.
После окончания войны прах Туркенича по просьбе местных жителей был перенесен на Вильковыйское кладбище воеводского центра Жешув. С тех пор не гаснет огонь в каменных чашах, установленных по углам памятника. На бронзовой плите на польском и русском языках написано:
**1920—1944. ГЕРОЮ «МОЛОДОЙ ГВАРДИИ» ИВАНУ ТУРКЕНИЧУ ГРАЖДАНЕ ЖЕШУВСКОЙ ОБЛАСТИ**
Польские харцеры прислали моей сестре Нине фотографию могилы Туркенича. В письме они сообщили, что подвиг отважного командира «Молодой гвардии», советского офицера Ивана Туркенича, как и память обо всех наших людях, боровшихся за свободу и независимость народов Европы, вечно будет жить в их сердцах.
«О жизни и боевых делах Туркенича рассказывают в школах и клубах. Многие дружины харцеров носят его имя. В Жешуве именем вашего товарища по подполью названо лесотехническое училище, в Глогуве — школа и улица. Каждый год в день освобождения нашего воеводства от немецко-фашистских захватчиков проводится мотокросс памяти Туркенича», — писали польские ребята.
Не всегда деятельность человека измеряется числом прожитых лет. Важно, что успевает он сделать на своем веку, что дает людям, Отчизне.
Коротким оказался жизненный путь Туркенича: Ивану шел двадцать пятый год, когда он совершил свой последний подвиг. Но это был путь настоящего комсомольца, молодого коммуниста, до последнего дыхания сохранившего верность великой ленинской партии.