Когда мать прилетела через десять лет, у неё в руках была картонная табличка. На ней фломастером, кривым почерком, было написано: «МОИ ДЕВОЧКИ». И три сердечка. Розовые.
Я честно пыталась не засмеяться. Получилось плохо.
— Ритка, не ржи, — шепнула я сестре. — У тёти праздник.
Сестра, пятнадцатилетняя оторва с косичкой и брекетами, посмотрела на меня снизу вверх и серьёзно спросила:
— Лен, а это правда наша мама? Она какая-то… ненастоящая.
Вот тут я чуть не разрыдалась. Потому что Ритка её действительно не помнила. Совсем. Ни лица, ни голоса, ни запаха. Когда мама уехала, Ритке было пять. А память у пятилеток — как вай-фай в электричке: то есть, то нет, а потом вообще «забудьте пароль».
Тогда. Мне 15. Ритке 5.
Кухня. Хрущёвка. Линолеум в ромбик, который мама всё собиралась поменять «вот с зарплаты Анджея».
Анджей — это мамин польский жених. Познакомились в интернете, на каком-то сайте, где «серьёзные европейцы ищут славянских жён». Анджей был серьёзный. С пузом, лысиной и квартирой в Гданьске. Мама светилась.
— Леночка, ты уже большая, — сказала она тогда, помешивая суп. — Ты сама понимаешь.
— Что я понимаю, мам?
— Что Анджей не готов сразу с двумя. Он мужчина старой закалки. Ему нужно сначала привыкнуть.
Я смотрела на неё и не понимала, о чём она. Какая «закалка»? Какое «привыкнуть»?
— Мам, ты о чём вообще?
— Я съезжу на полгодика. Устроюсь. А потом вас заберу. Обеих. Бабушка с вами побудет.
Бабушка, кстати, в этот момент лежала с инсультом во второй больнице. Мама про это как-то забыла упомянуть.
Через три недели мама уехала. Оставила нам: — 8 тысяч рублей в конверте, — записку «не балуйтесь», — холодильник с пельменями «Сам Самыч», — и пятилетнюю Ритку, которая первую неделю спрашивала каждые пять минут: «А мама когда придёт?»
На восьмой день она спрашивать перестала.
Сейчас. Аэропорт.
— Девочки мои! — мать кинулась к нам, раскинув руки. Табличка хлопала её по бедру. — Лена! Риточка! Боже, как вы выросли!
Я мягко отодвинула Ритку себе за спину. Старая привычка.
— Здравствуй, мама. С прилётом.
— Леночка, ну что ты так официально… Иди ко мне!
— Я постою.
Она остановилась в полуметре. Улыбка медленно сползала с её загорелого лица. Загар, кстати, был хороший. Ровный. Дорогой. Видимо, в Гданьске солярии получше наших.
— Ты на меня обижена?
Я даже не знала, что ответить. «Обижена» — это когда тебе торт не достался. А когда тебя в пятнадцать лет оставляют с пятилетним ребёнком в пустой квартире — это, простите, как-то иначе называется.
— Нет, мам. Я не обижена. Я просто тебя десять лет не видела. Дай мне минутку — вспомнить, как ты выглядишь.
Сарказм она не считала. Никогда не умела.
— Я понимаю, тебе тяжело. Но я вернулась. Насовсем. С Анджеем не сложилось, понимаешь, он оказался…
— Мам. Не надо. Поехали домой, поговорим.
Тогда. Мне 16. Ритке 6.
Первого сентября я вела Ритку в первый класс. В белых бантах. Бантов было два — один кривой, потому что я не умею делать банты. Второй ровный — соседка тётя Галя сжалилась.
Мама прислала из Гданьска посылку. В посылке были: шоколадка «Веделевская», открытка «УДАЧИ В ШКОЛЕ!» и пачка польских прокладок. Прокладки, видимо, для меня. Очень своевременно.
Денег не было.
Я устроилась в «Магнит» по ночам — выкладывать товар. Школу не бросила, но к одиннадцатому классу спала по четыре часа. Поступила на заочку, в педагогический. На бюджет. Вытянула.
Когда Ритке было восемь, она спросила:
— Лен, а почему ты моя сестра, а ведёшь себя как мама?
Я тогда заплакала впервые за три года. Прямо над её домашкой по математике.
— Потому что так получилось, Рит. Иногда так получается.
— А наша настоящая мама где?
— В Польше.
— А что такое Польша?
— Это страна, Рит. Далеко.
— Дальше, чем «Ашан»?
— Намного дальше.
Она подумала и сказала:
— Тогда не надо. Мне «Ашан» хватает.
Сейчас. Квартира.
Мать ходила по нашей хрущёвке и трогала всё подряд. Как в музее.
— А обои я помню… нет, обои другие. А диван! Диван тот же?
— Нет, мам. Диван я три года назад купила. На свою зарплату. Я учитель.
— Учитель? — она сморщилась, будто я сказала «ассенизатор». — Леночка, это же копейки. Я тебя устрою…
— Мам. Зачем ты приехала?
Она села. Сложила руки на коленях. Посмотрела на меня тем самым взглядом — «мне сейчас будет тяжело, поддержите меня».
— Я хочу забрать Риту.
Я думала, что меня уже ничем не удивишь. Я ошиблась.
— Прости, что?
— Лена, я её мать. По документам. Ей пятнадцать, она несовершеннолетняя. Я имею право. Я хочу, чтобы она пожила со мной. Я квартиру в Москве снимаю, на Фрунзенской. Хорошую. С видом.
— Мам, ты в своём уме?
— Лена, не повышай голос. Я её родила.
— Ага. И сдала в камеру хранения на десять лет. Ключик потеряла, видимо. Только сейчас нашёлся.
— Я платила алименты!
— Восемь тысяч в конверте перед отъездом? Это, по-твоему, алименты?
— Я переводила! Не каждый месяц, но переводила!
— Мама. Три перевода за десять лет. Последний — четыре года назад. Двенадцать тысяч рублей. Я Ритке на эти деньги зимние сапоги купила. Спасибо, конечно.
Она поджала губы.
— Я была неидеальной матерью. Признаю. Но сейчас у меня есть возможность всё исправить. Дать Рите то, чего я не могла раньше.
— А меня спросить?
Голос раздался из коридора. Тихий. Но твёрдый.
Ритка стояла в дверях. В наушниках на шее, с пачкой чипсов в руке. Лицо — каменное. Я даже не слышала, как она подошла.
Точка невозврата.
Мать вскочила.
— Риточка, солнышко, я как раз говорила Лене…
— Я слышала, что вы говорили.
— Я твоя мама.
— Я знаю. Лена мне сказала.
Мать запнулась.
— Что значит «сказала»?
Ритка пожала плечами. Совершенно по-взрослому.
— Ну, что вы моя биологическая мама. Я знаю. Лена никогда не врала. Она вообще говорила: «Рита, мама уехала, у неё своя жизнь, не суди её». Я и не сужу. Просто… вы тётя. Понимаете? Я вас не помню.
— Рита, это пройдёт, мы привыкнем друг к другу…
— Я не хочу привыкать.
В комнате стало очень тихо. Я слышала, как у соседей сверху работает стиральная машина. Отжим.
— Ритка… — начала я.
— Лен, не надо. Я сама. — Она шагнула в комнату, поставила чипсы на стол. — Тётя… то есть… как вас называть?
— Мама. — голос у матери дрогнул.
— Не получится. Извините. Мама — это та, кто меня в первый класс отвела. Кто мне зуб молочный выдернул, когда я ревела. Кто на ЕГЭ проводит через полтора года, я уже знаю — Лена будет. Кто мне на пятнадцатилетие торт пёк в три часа ночи, потому что я забыла предупредить, что подружек позвала. Это всё Лена. А вы — тётя. Хорошая, наверное. Я не знаю.
Мать заплакала. По-настоящему. Без позы.
— Я думала, ты захочешь поехать со мной…
— Куда? — Ритка искренне не понимала. — У меня тут школа. ОГЭ. Подружка Соня. Кружок по робототехнике. Кот Барсик. Лена. Я — отсюда. Я не отсюда никуда не поеду.
— Я могу подать в суд. Я твоя мать, у меня есть права…
И вот тут Ритка сделала то, чего я от неё не ожидала.
Она достала телефон. Спокойно. Открыла какое-то приложение.
— Тётя, я знаю, что такое «лишение родительских прав». Я в интернете читала. Ещё в седьмом классе. На всякий случай. Если десять лет не общаться, не платить толком и оставить ребёнка одного — это статья 69 Семейного кодекса. Я Лене сто раз говорила: подавай. А она говорит — пусть живёт спокойно, не нужно мне это. А вот теперь — нужно. Если вы пойдёте в суд за мной — Лена пойдёт за лишением. И выиграет. У нас и соседи свидетели, и учителя, и врачи из поликлиники. Я узнавала.
Мать смотрела на неё, открыв рот. Я, честно говоря, тоже.
— Рит, ты… когда успела?
— Лен, я не дура. Я знала, что она однажды припрётся. Я готовилась.
Финал.
Мать ушла через час. Без Ритки. Без табличек. Без сердечек.
На пороге она обернулась:
— Лена, ты настроила её против меня.
Я даже не разозлилась. Мне стало смешно. И немножко жалко её — впервые за десять лет.
— Мам, я её не настраивала. Я её просто растила. Каждый день. Десять лет. Это, знаешь, такая штука — когда ты с человеком рядом, он сам по себе формирует мнение. Без всякой пропаганды.
— Я могу видеться с ней?
— Спроси у неё. Она взрослая. Она решит.
Дверь закрылась.
Ритка вышла из комнаты, плюхнулась рядом со мной на диван, положила голову мне на плечо.
— Лен.
— А?
— Спасибо, что не отдала меня в детдом тогда. Я бы поняла, если бы ты отдала. Тебе же пятнадцать было.
Я молчала. У меня горло перехватило.
— И ещё, Лен.
— Что?
— Купи себе уже нормальные сапоги. А то ходишь в этих своих, как бомжиха. Ты мать всё-таки. Моя.
Я заревела. А она сидела рядом, гладила меня по руке и хрустела чипсами.
Вкус «сметана и лук». Дешёвые. Любимые.
💬 А вы простили бы такую «маму»? Или тоже сказали бы «тётя, до свидания»? Жду ваши истории в комментариях — читаю всё.