Одно фото в мессенджере. Знакомый пиджак, чужая рука на его плече. Галина смотрела на экран и чувствовала, как немеют пальцы. Ужин стыл на плите, а она не могла вспомнить, зачем поставила чайник.
Телефон звякнул в половине девятого. Галина стояла у плиты, помешивала рагу и думала о том, что надо бы перевесить карниз в детской. Полгода собирались. Полгода Артём говорил: в выходные займусь.
Она вытерла руки о полотенце, взяла телефон со стола. Сообщение от Лены. Подруга прислала фотографию и одно слово: «Галь».
На снимке был ресторан. Тот самый, на Большой Садовой, с кирпичными стенами и лампочками без абажуров. Артём сидел у окна, в тёмно-синем пиджаке, который она подарила ему на сорокалетие. Рядом с ним, плечом к плечу, сидела женщина. Светлые волосы до лопаток, красное платье, рука на его предплече.
Галина увеличила снимок. Пальцы подрагивали, и картинка плыла. Она всмотрелась в его лицо. Он улыбался. Не той улыбкой, которую она знала, не усталой, не вежливой. Другой. Как будто кто-то включил свет в комнате, где давно перегорела лампочка.
Рагу зашипело. Она убавила огонь, поставила телефон экраном вниз и несколько секунд смотрела на стену. На стене висел календарь с котятами. Июнь. Котёнок в корзинке.
Артём позвонил в девять.
- Задержусь, у нас совещание затянулось.
- Хорошо.
- Ты как?
- Нормально. Рагу сделала.
- Отлично. Скоро буду.
Она положила трубку. Голос у него был обычный, ровный, чуть хрипловатый от сигарет, которые он якобы бросил в марте. Ничего не дрогнуло. Ни одной лишней паузы.
Галина села за стол и открыла фотографию ещё раз. Посмотрела на женщину. Лет тридцать, может, тридцать два. Тонкие запястья, браслет с камнем. Маникюр тёмный, почти чёрный. Она пыталась понять, красивая ли. Не могла. Глаза цеплялись только за руку на его предплече. За то, как спокойно она лежала там, будто имела право.
Лена написала снова: «Ты видела?»
Галина набрала «да» и стёрла. Набрала «кто это» и тоже стёрла. В итоге отправила смайлик с поднятым большим пальцем. Это было глупо. Но ничего умнее не приходило.
Она встала, достала из шкафа вторую тарелку, положила рагу, поставила на стол напротив своей. Привычка. Двенадцать лет привычки. Каждый вечер два прибора, даже когда он задерживался, даже когда она ужинала одна.
Из детской донёсся голос Кости. Семь лет, второй класс, не выговаривает «р» и обожает динозавров.
- Мам, а тираннозавр правда мог бегать со скоростью машины?
- Не знаю, Кость. Наверное.
- А ты загугли!
- Потом.
Он замолчал. Она услышала, как он шуршит страницами энциклопедии, и закрыла глаза. Под веками пульсировало что-то горячее. Не слёзы. Просто давление, от которого хотелось сжать виски ладонями.
Артём пришёл в одиннадцатом часу. От него пахло холодным воздухом и мятной жвачкой. Раньше он не жевал жвачку. Или жевал? Она не могла вспомнить.
- Устал как собака, — он повесил пиджак на крючок у двери. Тот самый пиджак. Тёмно-синий, с узкими лацканами.
Галина смотрела, как он снимает ботинки. Левый всегда развязывался. Она сама завязывала ему шнурки по утрам первые два года, пока он пил кофе. Странное воспоминание, совсем не к месту.
- Рагу на плите, — сказала она.
- Спасибо. Я поел, если честно. Заказали пиццу на совещание.
Пиццу. На совещание. Галина кивнула и отвернулась к раковине. Включила воду. Тёплая вода текла по пальцам, и она держала руки под струёй дольше, чем нужно, просто чтобы не смотреть на него.
Он подошёл сзади, положил руку ей на плечо. Она не вздрогнула, но мышцы под его ладонью стали каменными.
- Ты точно в порядке?
- Устала просто.
- Ложись. Я Костю уложу.
Она вытерла руки. Полотенце было влажным, нужно поменять. Завтра. Всё завтра.
Она не легла. Сидела в спальне на краю кровати, телефон на коленях, и перечитывала переписку с Леной.
Лена: «Галь»
Лена: «Ты видела?»
Лена: «Я не знаю, может это коллега»
Лена: «Позвони мне если что»
Галина: 👍
Этот палец вверх выглядел сейчас как издевательство. Она пролистала фотографию ещё раз. На заднем плане виднелся бокал с красным вином, наполовину пустой. Артём не пил красное. Говорил, от него болит голова. Значит, бокал её. Этой женщины.
Галина открыла его профиль в мессенджере. Последний раз был онлайн в 22:47. Сейчас 23:12. Он укладывал Костю.
Она закрыла мессенджер и открыла контакты. Нашла «Артём». Под именем стояло фото: он, она и Костя на море, прошлый август. Костя смеётся, Артём щурится от солнца, она держит панамку, которую сдувает ветер. Три счастливых человека на берегу. Или два счастливых и одна, которая уже тогда чувствовала, что что-то сдвинулось, но не могла объяснить что.
Из коридора послышались шаги. Она убрала телефон под подушку и легла, отвернувшись к стене.
Артём зашёл, постоял в дверях.
- Спишь?
Она не ответила. Он тихо прошёл в ванную. Зашумела вода. Она лежала и слушала, как он чистит зубы, как полощет горло, как вешает полотенце на крючок. Каждый звук знакомый до тошноты. И одновременно чужой.
Утром всё выглядело обычно. Яичница, тосты, Костя за столом с энциклопедией.
- Мам, а стегозавр был размером с автобус!
- Ешь давай.
Артём пил кофе и листал телефон. Она наблюдала краем глаза. Он улыбнулся чему-то на экране, быстро, на полсекунды, и убрал телефон в карман.
- Я сегодня поздно, у нас отчёт квартальный.
Опять поздно. Галина намазала масло на тост и откусила. Хлеб был вчерашний, жестковатый. Она жевала медленно, считая движения челюстей. Двенадцать. Проглотила.
- Хорошо.
Он встал, поцеловал Костю в макушку, подошёл к ней. Она подставила щёку. Его губы были сухие и тёплые. Как всегда. Как двенадцать лет.
Дверь закрылась. Галина сидела за столом и смотрела на его чашку. Коричневый ободок от кофе на стенке. Он никогда не допивал до конца.
На работе она ошиблась в двух отчётах. Ирина Павловна из бухгалтерии принесла папку обратно и посмотрела поверх очков.
- Галина Сергеевна, тут в третьей строке минус вместо плюса. И в пятой тоже.
- Исправлю.
- Вы как себя чувствуете?
- Нормально.
Ирина Павловна постояла ещё секунду, покачала головой и ушла. Галина уставилась в монитор. Цифры плыли, как та фотография вчера, когда она пыталась увеличить. Она потёрла глаза, открыла калькулятор и начала пересчитывать. Пальцы попадали не на те клавиши.
В обед позвонила Лена.
- Ты молчишь, и я схожу с ума. Скажи хоть что-нибудь.
- Что тебе сказать?
- Ты поговорила с ним?
- Нет.
- Почему?
- А что я скажу? Видела фото из ресторана, кто эта женщина?
Лена помолчала.
- Ну да. Именно так и скажи.
- Лен, я не могу. Ты понимаешь? Я физически не могу открыть рот и произнести эти слова.
- Ты боишься ответа.
Галина промолчала. В столовой кто-то уронил поднос. Звук был резкий, металлический, и она вздрогнула так, будто рядом хлопнули дверью.
- Я не боюсь. Я просто не готова.
- А когда будешь готова?
- Не знаю.
Лена вздохнула так, что микрофон зашуршал.
- Галь, ты же понимаешь, что это не рассосётся. Если ничего не спросишь, будешь сидеть и додумывать. А додумывать всегда хуже правды.
- Не всегда.
- Почти всегда.
Галина сжала телефон. Пластик нагрелся от ладони.
- Я подумаю.
- Думай. Но недолго.
Вечером она забрала Костю из продлёнки. Он шёл рядом и рассказывал, что Пашка из параллельного класса принёс в школу зуб акулы, настоящий, из музея. Голос у него звенел от восторга, и она слушала, кивала, а внутри было пусто. Как комната, из которой вынесли мебель.
Дома она разогрела вчерашнее рагу. Костя поел, убежал к себе. Галина села на кухне и достала телефон.
Открыла фотографию. В сотый раз за эти сутки. Артём, ресторан, женщина в красном. Руки на предплечье.
Она начала искать. Не нанимать детектива, не проверять карманы. Просто смотреть. Выписки по общей карте, которую они завели два года назад. Она зашла в приложение банка, нашла историю операций.
Ресторан «Кирпич». Вчера, 20:14. Четыре тысячи восемьсот рублей. Оплата картой Артёма.
Она пролистала дальше. Неделю назад: «Кирпич», три тысячи двести. Две недели назад: цветочный магазин, тысяча девятьсот. Она не получала цветов две недели назад. И три месяца назад не получала. И полгода.
Пальцы стали ледяными. Она положила телефон и сцепила руки на коленях. За окном проехала машина, фары скользнули по потолку и исчезли.
Цветочный магазин. Тысяча девятьсот. Это один букет. Небольшой. Не роскошный. Такой, который покупают не для жены на годовщину, а для кого-то, кому хочется сделать приятное.
Она встала, налила воды. Стакан стучал о зубы, когда она пила.
Артём вернулся в десять. Снова жвачка. Снова «устал как собака». Снова пиджак на крючке.
Галина сидела в гостиной с книгой. Книгу она не читала, просто держала открытой. Страница сто сорок семь. Она запомнила номер, потому что больше запоминать было нечего.
- Костя спит? — спросил он из коридора.
- Давно.
- Молодец. Я в душ.
Она слушала, как шумит вода. Представляла, как он стоит под струёй и, может быть, тоже думает. О чём? О ней? Об этой женщине? О квартальном отчёте, который, возможно, существует на самом деле?
Он вышел в домашних штанах и футболке. Сел рядом на диван. От него пахло гелем для душа, мятным, тем, что она купила по акции в прошлом месяце.
- Что читаешь?
- Детектив.
- Интересный?
- Не очень.
Он потянулся за пультом. Включил телевизор, нашёл какой-то фильм. Она смотрела на экран и не видела ничего. Рядом с ней сидел человек, с которым она прожила двенадцать лет, родила сына, пережила ремонт, смерть его отца, переезд, три Новых года у её родителей в Саратове, и этот человек только что врал ей в лицо. Спокойно. Привычно. Как чистил зубы.
Или не врал.
Может быть, женщина в красном действительно коллега. Может, рука на предплечье ничего не значит. Может, цветы он покупал маме, и она просто не знает. Его мать живёт на другом конце города. Они созваниваются раз в неделю, по субботам.
Галина перебирала варианты, как чётки. Один за другим. Невинный, тревожный, невинный, тревожный. И каждый тревожный весил больше, чем три невинных вместе.
На третий день она решилась.
Не на разговор. На другое. Она написала Лене: «Можешь узнать, кто эта женщина?»
Лена ответила через минуту: «Я уже узнала. Подожди, скину».
Галина смотрела на экран. Три точки. Лена печатает. Три точки исчезли. Снова появились. Исчезли.
Прошло четыре минуты. Потом пришло сообщение.
«Её зовут Виктория. Работает в его компании, отдел маркетинга. Пришла полгода назад. Разведена, дочке три года».
Полгода. Галина вспомнила, как полгода назад Артём начал задерживаться. Нет, раньше он тоже задерживался. Но тогда она стала замечать. Или нет. Она не могла отделить реальность от того, что додумывала сейчас, задним числом.
Разведена. Дочке три года. Галина почувствовала укол. Не ревности, нет. Чего-то другого. Женщина одна с маленьким ребёнком. И рядом с ней Артём, который улыбается так, как не улыбается дома.
Она положила телефон и подошла к окну. Двор. Качели, на которых Костя катался в пять лет. Песочница, где он строил замки. Тополь, который каждый июнь засыпал балкон пухом, и она ругалась, а Костя собирал пух в банку и говорил, что это снег.
Все эти вещи принадлежали ей и Артёму. Их общая жизнь, размеченная предметами и привычками. А теперь где-то была другая жизнь, параллельная, в которой он ужинал в ресторане и дарил цветы.
В пятницу Артём сказал, что поедет к маме. Галина кивнула.
Она подождала двадцать минут после его ухода, оделась и вызвала такси. Назвала адрес его матери.
Такси ехало по вечерним улицам, фонари мелькали, и Галина смотрела в окно и думала, что делает что-то глупое. Проверка. Слежка. Жена, которая ловит мужа. Она ненавидела этот образ. Ненавидела себя за то, что сидит в этой машине.
Но не могла не сидеть.
Они подъехали к дому свекрови. Жёлтая пятиэтажка, третий подъезд. В окнах второго этажа горел свет. Мать Артёма, Зинаида Фёдоровна, семьдесят два года, давление и два кота.
Галина не стала подниматься. Набрала свекровь.
- Зинаида Фёдоровна, добрый вечер. Артём у вас?
Пауза.
- Нет, деточка. Он не приезжал.
Пауза длиннее.
- А должен был? — спросила свекровь.
- Нет, нет. Я перепутала. Извините, что побеспокоила.
- Галочка, всё хорошо?
- Всё хорошо. Спокойной ночи.
Она нажала отбой. Водитель смотрел в зеркало заднего вида, но ничего не спросил. Она назвала домашний адрес.
Всю дорогу обратно Галина считала фонари. Их было много. Она сбилась на семьдесят третьем.
Он вернулся в одиннадцать. Свежий, бодрый, в хорошем настроении.
- Мама передаёт привет. Говорит, чтобы ты приезжала в воскресенье на пироги.
Галина стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Пальцы впивались в локти.
- Я звонила твоей маме.
Он замер. Ботинок, который он снимал, остался на ноге. Одна нога в ботинке, другая в носке. Он выглядел нелепо, и от этой нелепости стало ещё больнее.
- Когда?
- Полтора часа назад.
Он медленно снял второй ботинок. Поставил ровно, пятка к пятке, как делал каждый день.
- Галь…
- Кто она?
Тишина. Где-то за стеной у соседей работал телевизор. Голос диктора, бубнящий новости. Что-то про погоду.
- Кто?
- Артём. Не надо.
Он прислонился к стене. Потёр лицо ладонями, сверху вниз, как будто пытался снять маску.
- Это не то, что ты думаешь.
- Я видела фото из ресторана. Я видела выписку по карте. Ты не был у мамы. Не говори мне, что это не то, что я думаю.
Он опустил руки. Посмотрел на неё. Глаза у него были серые, с зелёными крапинками у зрачка. Она помнила, как влюбилась в эти глаза четырнадцать лет назад, на дне рождения общего знакомого. Он смотрел на неё тогда, и она подумала: этот. С этим.
- Её зовут Вика, — сказал он тихо.
Галина кивнула. Она уже знала. Но услышать от него было другое. Как будто кто-то взял ножницы и разрезал что-то невидимое, что натянулось между ними за эти дни.
- Давно?
- Четыре месяца.
Четыре месяца. Она начала отматывать назад. Что было четыре месяца назад? Март. Он «бросил» курить. Начал ходить в зал. Купил новые рубашки. Она ещё подумала: молодец, взялся за себя. Обрадовалась.
- Ты с ней спишь?
Он отвёл глаза.
- Галь.
- Да или нет.
- Да.
Она развернулась и ушла на кухню. Открыла кран. Вода хлестала в раковину, разбиваясь о нержавейку, и этот звук заполнял голову, не оставляя места ни для чего. Она стояла так минуту, может две. Потом выключила воду и вытерла руки. Полотенце всё ещё было влажным. Она так и не поменяла его.
Он стоял в дверях кухни. Не заходил, как будто невидимая черта не пускала.
- Я не хотел, чтобы ты так узнала.
- А как ты хотел?
Он промолчал.
- Ты собирался сказать мне вообще? Или ждал, пока само рассосётся?
- Я не знаю. Я сам не понимаю, что происходит.
- Зато я понимаю. Ты четыре месяца врал мне в лицо. Совещания, отчёты, мама. Ты врал, когда целовал меня в щёку. Ты врал, когда укладывал Костю.
Он поморщился, как от зубной боли.
- Костю не трогай.
- Это ты его тронул. Не я.
Она села за стол. Перед ней стояли две тарелки, как каждый вечер. Его порция, нетронутая. Она потянулась, взяла его тарелку и переставила в раковину. Движение было простое, но оба поняли.
- Галь, я не собираюсь уходить.
- А я не спрашивала.
- Я хочу, чтобы ты знала. Это ошибка. Я это понимаю.
- Ошибка длиной в четыре месяца. С цветами и ужинами.
Он сел на стул напротив. Стул скрипнул. Этот стул всегда скрипел, они собирались его подклеить, но так и не собрались.
- Я виноват. Я знаю.
- И что мне с этим делать?
- Не знаю.
- Вот и я не знаю.
Они сидели друг напротив друга, и между ними был стол, на котором осталась только её тарелка. Одна. Часы на стене показывали двадцать три сорок. За стеной у соседей выключили телевизор, и стало тихо. По-настоящему тихо.
Она не выгнала его. Не устроила скандал. Не швырнула вещи с балкона, как её мать когда-то швырнула отцовские рубашки. Галине было тогда девять, и она стояла во дворе и собирала рубашки с мокрого асфальта, пока соседи смотрели из окон.
Она не будет как мать.
Но она не будет и как раньше.
Артём спал в гостиной. Она слышала через стену, как он ворочается, как диван поскрипывает под его весом. Раньше эти звуки были привычными, домашними. Теперь они царапали.
Утром Костя спросил:
- Почему папа на диване?
- Спина болит, ему жёстче лучше.
Костя пожал плечами и вернулся к динозаврам. Дети верят в простые объяснения. Галина позавидовала ему на секунду. Только на секунду.
Прошла неделя. Артём приходил вовремя. Каждый вечер. Не задерживался ни на минуту. Покупал продукты. Чинил кран в ванной, который подтекал с зимы. Перевесил карниз в детской.
Она наблюдала. Как биолог за подопытным.
Он старался. Это было видно. И от этого старания становилось ещё хуже, потому что оно подтверждало: виноват. Если бы не был виноват, не старался бы так.
- Я с ней больше не общаюсь, — сказал он однажды вечером, когда они мыли посуду. Она мыла, он вытирал.
- Я не спрашивала.
- Я знаю. Но хочу, чтобы ты знала.
Она передала ему тарелку. Их пальцы соприкоснулись. Она отдёрнула руку. Не резко, но заметно.
Он поставил тарелку в сушилку. Молча.
Лена позвонила через десять дней.
- Ну что?
- Что.
- Как вы?
- Живём.
- Это не ответ.
- Это единственный ответ, который у меня есть.
Лена помолчала.
- Ты его простила?
- Нет.
- Ты его выгоняешь?
- Нет.
- Тогда что?
- Я не знаю, Лен. Я каждое утро просыпаюсь и решаю заново. Сегодня остаюсь. Завтра посмотрим.
- Так нельзя жить.
- Можно. Люди так живут годами.
- И это хорошо?
- Это не хорошо и не плохо. Это так, как есть.
Она повесила трубку и посмотрела в окно. Тополь покрылся пухом. Костя прибежал с улицы, весь белый, как будто попал под снегопад. Засмеялся, отряхиваясь в прихожей, и пух полетел по всей квартире.
- Мам, я снеговика сделал! Из пуха!
Она улыбнулась. Впервые за полторы недели мышцы лица сложились в улыбку легко, без усилия.
- Покажешь?
- Он уже разлетелся. Но я сфоткал!
Он сунул ей телефон. На экране белый комок на лавочке, похожий на облако. Она смотрела на этот комок и думала, что некоторые вещи существуют только мгновение. И этого мгновения достаточно.
В субботу Артём предложил поехать за город. Втроём. Костя запрыгал. Галина сказала: ладно.
Они ехали по шоссе, окна открыты, ветер трепал волосы. Костя на заднем сиденье пел что-то неразборчивое. Артём вёл машину и молчал. Она смотрела на его руки на руле. Большие ладони, широкие запястья. Обручальное кольцо на безымянном. Оно было потёртым, тускловатым. Он не снимал его ни разу за все годы. Даже когда.
Она отвернулась к окну. Берёзы мелькали, бело-зелёные, как салфетки в ресторане «Кирпич».
Нет. Не как салфетки. Просто берёзы. Она запретила себе видеть параллели.
Они остановились у озера. Костя побежал к воде. Артём расстелил плед. Галина сняла босоножки и встала на траву. Трава была тёплая и колючая. Земля под ней влажная.
- Помнишь, мы сюда ездили? — спросил он, не глядя на неё. — Лет восемь назад. Ты была беременная Костей.
- Помню. Я тогда объелась черешней, и тебе пришлось искать аптеку посреди леса.
Он усмехнулся.
- Аптека была в деревне за три километра. Я бегал.
- Знаю.
Они помолчали. Костя плескался у берега, кричал что-то про рыбу.
- Галь.
- Что.
- Прости меня.
Она не ответила. Смотрела на озеро. Солнце лежало на воде плоскими пятнами, и от этого казалось, что поверхность покрыта чешуёй. Воздух пах илом и нагретой сосной.
- Я не могу пока.
- Я подожду.
- Я не знаю, сколько.
- Я подожду.
Костя выбежал из воды, мокрый, блестящий, с зелёной водорослью на плече.
- Мам, там рыба! Огромная! Я видел!
- Правда?
- Честное слово! Вот такая!
Он развёл руки. Рыба, судя по размаху, была с крокодила.
Галина засмеялась. По-настоящему. Звук собственного смеха показался незнакомым, будто она слышала его впервые.
Вечером, когда Костя уснул в машине на обратной дороге, Артём сказал:
- Я понимаю, что словами это не исправить.
- Не исправить.
- И я не жду, что ты забудешь.
- Не забуду.
- Но я хочу попробовать. Если ты позволишь.
Она молчала долго. За окном проплывали дачные посёлки, заборы, собаки, бельё на верёвках. Чья-то чужая жизнь, в которой, может быть, тоже были свои трещины, свои фотографии из ресторанов, свои ночные звонки свекровям.
- Я не знаю, Артём. Я правда не знаю.
- Это не «нет»?
- Это не «нет». И не «да».
Он кивнул. Положил руку на руль. Она заметила, что костяшки у него побелели.
Они ехали молча. Костя посапывал сзади, обнимая плюшевого диплодока. Радио играло тихо, что-то незнакомое, женский голос, мелодия простая, как колыбельная.
Дома она уложила Костю. Постояла у его кровати. Ночник бросал на стену силуэты динозавров, они медленно вращались, и тени ползли по потолку, большие и безопасные.
Она вышла на кухню. Артём сидел за столом. Перед ним стояли две чашки. Чай. Он заварил две.
Галина посмотрела на чашки. Потом на него. Потом снова на чашки.
Села напротив. Взяла свою.
Чай был горячий. Она пила медленно, обхватив кружку двумя руками, и тепло проникало в ладони, в запястья, дальше, до локтей.
Он пил свой. Молча. Не спрашивал ничего.
За окном зажглись фонари. Их было много, и они горели ровно, не мигая, как будто кто-то расставил свечи вдоль улицы.
На холодильнике висел рисунок Кости: дом, дерево, три фигурки. Мама, папа, я. Солнце в углу, огромное, жёлтое. Облака похожи на барашков.
Три фигурки. Она допила чай. Поставила кружку в раковину. Рядом стояла его кружка, вчерашняя, с коричневым ободком. Она взяла обе, вымыла, поставила на сушилку.
Рядом. Как стояли всегда.
Свет на кухне она выключила не сразу. Постояла ещё минуту. Потом щёлкнула выключателем и ушла в спальню.
Дверь она не закрыла.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: