Цецен Балакаев
Кровавый фарватер. Прорыв
Героический рассказ
Черновая редакция, версия 2
Памяти погибших и выживших моряков Краснознаменного Балтийского флота
Часть первая. Тот, кто остался
Я пишу эти строки не рукой – памятью. Она не отпускает, помнит всё. Мазутный ожог от разорвавшегося паропровода в машине, ледяные брызги, когда осколки пробили корму, и тяжёлую, сыпучую землю форта, на которую я упал, когда мы наконец-то ткнулись носом в кронштадтский причал.
Мне сейчас девяносто два. Зрение уже не то, ноги отказывают. Но когда я закрываю глаза, я вижу не внуков и не белую стену госпиталя. Я вижу огонь.
Стоял конец августа 1941-го. Такая чёрная дата, что её чернее не бывает. Таллин горел. Не зарево – нет, это был сплошной полыхающий купол, под которым наши эсминцы стояли на рейде, как приговорённые. Но мы не были приговорёнными. Сказать так – значит оскорбить память тех, кто увёл нас сквозь Юминдский барьер.
Это слово означало вот что. Гитлер приказал группе армий «Север» не просто взять город. Ему нужно было, чтобы мы не дошли до Ленинграда. Он хотел, чтобы Балтийский флот сгнил в Таллинской бухте, раздавленный бомбами и артиллерией. Он поставил финнов на острова, утыкал дно тысячами мин, а небо – «юнкерсами». Блокадный рубеж, «Юминдская позиция»… как только ни называли эту полоску смерти в средней части залива.
Но мы всё равно пошли.
Я был старшим механиком на эсминце. Назовем его «Стойкий» – мне так легче, а настоящее имя пусть остается в ведомостях флота. Командир, капитан второго ранга с седыми висками и ледяным голосом, собрал нас в штурманской рубке за час до выхода. Шестнадцать ноль-ноль, двадцать восьмое августа.
– Мужики, – сказал он просто. – Перехода не будет. Будет прорыв.
В кают-компании стояла та тишина, когда слышно, как ходит маятник настенных часов. Кто-то перекрестился. А кто-то, как я, просто проверил зажигалки и коптилки в машинном отделении. Механик – это ведь не герой. Механик – это тот, кто сгорит внизу первым, чтобы остальные успели выскочить на мостик.
Часть вторая. Прощай, Таллин
В 16:00 мы снялись с якоря. Глядя с юта, это было величественно и страшно. Двести двадцать пять вымпелов. Крейсера, эсминцы, подводные лодки, старые тихоходные транспорты, катера-«охотники», тральщики… И люди. Тридцать тысяч военных. И еще тринадцать тысяч гражданских, женщин, детей, стариков, вжатых в трюмы.
Я спустился в ад. То есть в машинное отделение.
Там всегда был запах, от которого у гражданских воротит нос: смесь нагретого масла, прелой ветоши и собственного пота. Но в тот день запах стал другим. Пахло страхом. Это трудно объяснить физику, но страх просачивается сквозь переборки. Он горчит. Он липкий.
Пока мы шли Таллинским заливом, было тихо. Слишком тихо. Я стоял у турбины, слушал, как ровно поют лопатки, и думал: «Ну же, начинайте». Потому что неизвестность хуже боя.
И они начали.
Сначала завыли сирены воздушной тревоги. Потом небо раскололось. Я не видел этого своими глазами – там, наверху, всё было заслонено броней. Но я слышал. О, как я слышал этот звук, которого не забыть даже в гробу. Свист падающих авиабомб похож на смех безумной гиены. А когда они попадают в корабль – это вздох. Тяжёлый, последний вздох железа.
В 17:15 дрогнула палуба. И сразу два удара – сначала бомба, потом крик по трансляции: «Транспорт «Аусма» разбит!»
Я представил его. Старенький, бортами наружу, там были дети. Идиотское слово – «гражданские». За ним стояла женщина, которая несла к Ленинграду свёрток с младенцем. Всё это ухнуло в мазутное месиво. Наш эсминец дал полный ход, пытаясь прикрыть дымовой завесой тех, кто ещё барахтался. Моя турбина взвыла на пределе. Игла манометра запрыгала в красной зоне.
– Жми, механик! – заорал в переговорную трубу старпом. – Жми на все сто!
А я уже выжал всё. Я снял предохранительные клапана, я перекрыл конденсат, я гнал пар так, как никогда в жизни. Я хотел выжать из этих машин скорость, которая спасёт хотя бы одного ребенка. Хотя бы одного.
Но вода Финского залива холодна. В конце августа она как лезвие. И когда вы прыгаете с горящего транспорта, у вас есть пять минут, пока сердце не остановится. Моряки на катерах-«охотниках», которые бросались в эту ледяную кашу под пулями, – они были святыми. Я видел их. Маленькие, облезлые МО-4, которые тащили на себе по десять-пятнадцать человек из воды, рискуя развалиться от перегруза.
Часть третья. Юминдский барьер
Ночь с 28 на 29 августа я не спал. В машинном отделении это невозможно. Но я не чувствовал усталости. Я чувствовал, как мины скребут по обшивке. Финны настроили их здесь – в средней части залива – столько, что можно было переходить по головам.
29 августа, на рассвете, мы вошли в самое сердце. Юминдский минный барьер.
Сейчас, когда я пишу эти строки, рука дрожит. Потому что звук – дай Бог вам никогда не слышать звука подводного взрыва рядом. Сначала гудит вода. Она вдавливается в корпус, как живая. Потом – глухой удар, от которого сдавливает сердце. И только потом – фонтан. Фонтан из обломков, людей и дизельного топлива.
Справа от нас, в восьмидесяти кабельтовых, на мину налетел эсминец «Калинин». Он разломился пополам. Секунда – и от красивого, стройного корабля остались только головы, чёрные точки на серой воде, и пузыри.
– Полный назад! – закричали на мостике. – Лево руля!
А мы идем зигзагом. Пьяным, безумным зигзагом. Я швыряю из стороны в сторону, турбины захлебываются паром. Кочегары матерятся в голос. Мой помощник, молодой парень из Одессы, поскользнулся на пролитом масле и упал плашмя на раскалённый трубопровод. Он не кричал. Он просто… затих. Зашипела плоть. Я перешагнул через него, чтобы подтянуть клапан аварийной подачи. Идиот? Может быть. Но машина должна работать.
Она работала.
Наверх я поднялся только к вечеру, когда мы на время вырвались из зоны обстрела. Я открыл люк и… захлебнулся свежим воздухом. Небо было чёрным от копоти. Кругом – дым, горелые плоты, масляная пленка. И среди этого ада – наши «охотники». Они высаживали спасённых на Гогланд. Маленькие кораблики, которые тащили на себе шесть тысяч человек только с воды. Я снял промасленную бескозырку и перекрестил их. Шёпотом, чтобы никто не видел.
Часть четвёртая. Кровь и цифры
Когда мы пришли в Кронштадт, я не мог стоять. Колени подкашивались. Я сполз по трапу прямо в причальную грязь. Кто-то сунул мне в руку кружку кипятка с пшеном. Я держал её и смотрел, как считают уцелевших.
Из двухсот двадцати пяти вымпелов пришло сто шестьдесят три. Шестьдесят два корабля и судна остались на дне. Это страшная цифра. Но это не главная цифра. Главное – люди. С погибших кораблей мы подняли из воды шестнадцать тысяч живых душ. Шестнадцать тысяч! Вы понимаете, что это значит? В ледяной воде, под бомбами, с торпедными катерами противника, расстреливающими спасательные плоты, – вытащить шестнадцать тысяч! А потом с Гогланда и других островов на крейсерах перевезли ещё одиннадцать тысяч.
Я видел, как выгружали раненых. У матроса не было лица – одни бинты и прорези для глаз. Но он шёл своими ногами. Он сплюнул в сторону моря и сказал: «Не взяли, гады. Живучий я».
В Ленинград тогда прибыло одиннадцать тысяч триста бойцов десятого стрелкового корпуса. Они не были новобранцами. Это были звери, прошедшие ад Таллинской обороны и солёную воду прорыва. Они пошли на «Невский пятачок». Они полегли там, но перед этим они остановили три немецкие дивизии. Те самые три дивизии, которые Гитлер хотел бросить на Москву. Они не дошли до Москвы. Может, потому, что мы, балтийцы, задержали их у берегов Эстонии? Не знаю. Но я хотел бы в это верить.
Часть пятая. Тот свет
В госпитале я лежал рядом с артиллеристом с «Кирова». Он был контужен и уже не говорил, только мычал и показывал руками. Он показывал волну, потом корабль, потом – крест. Я понял: он спрашивал, есть ли там, на дне, Бог.
Я не знаю про Бога. Но я знаю, что ад существует. У него координаты: Финский залив, широта Юминдского барьера. И у этого ада есть запах: горелый фосфор, сырая нефть и мороженая рыба.
Немцы потом кричали по радио, что они разгромили конвой. Врут. Разгром – это когда никто не ушел. А мы ушли. И привели с собой почти семнадцать тысяч штыков для обороны Ленинграда.
Сейчас в книгах, пишут: «Таллинский переход». Терпеть не могу это слово. Переходят через дорогу. Переходят из комнаты в комнату. А мы шли на прорыв, сквозь минные позиции, стальные сети и бетонные плиты врага. Как утюг сквозь стекло. Порезались, истекли кровью, но продавили.
Вы не стояли на мостике в ту секунду, когда «Калинин» пошел ко дну. Вы не перешагивали через тело своего помощника, чтобы подтянуть клапан. Вы не вдыхали дым от кораблей, на которых шли ваши друзья.
Война учит одной простой вещи: нет правильных решений, есть только твоё решение. Мы решили идти. И мы прошли.
Эпилог. Тишина
Сейчас там, на Юминдской позиции, тихо. Вода успокоилась. Рыбаки находят иногда искорёженные шпангоуты да гильзы от зениток. А я сижу в кабинете, где на стене висит старая карта Финского залива с красными чёрточками. Моя спина болит к погоде. Она помнит всё.
Когда я закрываю глаза, я снова слышу голос командира. Он сказал это в самую страшную минуту, когда рвались мины слева и справа, а «юнкерсы» заходили на третью волну.
– Держись, механик, – сказал он. – Мы своих не бросаем. Прорвёмся.
И мы прорвались.
Пока мы помним, знаем, понимаем – это не поражение. Это Победа. Август 1941-го, Таллинский прорыв. Запомните так. И ни слова «переход». Слышите?
Ни слова.
---
Черновая редакция рассказа в Книгу памяти героев Военно-морского флота Советского Союза.
12 июня 2026 года
Санкт-Петербург
Сценическая редакция рассказа: одноимённая пьеса для ТЮЗов доступна для чтения, скачивания и приобретения на издательской платформе ЛитРес: