В том, что девяностые прозвали лихими, не было ни капли романтики. Это была гремучая смесь из обломков великой империи и дикого, необузданного капитализма, где правила игры менялись быстрее, чем курс доллара в обменнике у вокзала. Наверху, в белокаменной, царил свой, кремлевский беспорядок, сотканный из указов первого президента, который, казалось, все еще верил, будто достаточно приказать — и вся страна по стойке смирно возьмет под козырек. А внизу, в глубинке, этот хаос принимал самые причудливые формы.
В одном из совхозов Тульской области время словно застыло в янтаре позднего СССР. Здесь всё ещё пахло парным молоком и машинным маслом, директор Александр Борисович, седой и непреклонный хозяйственник старой закалки, был назначен райкомом партии ещё при той власти, а трудовая дисциплина держалась не на страхе, а на привычке и остатках совести. Этот островок стабильности посреди бушующего океана перемен и привлек внимание нескольких новых русских, чьи капиталы были так же стремительны и сомнительны, как и их нравы.
В то роковое воскресенье тишину сонных улиц нарушил рев иномарочных моторов. В поселок въехали два сверкающих чёрной эмалью «Мерседеса». Из них вальяжно выбрались столичные гости: кожаные куртки до колен, золотые цепи толщиной в палец и уверенность во взгляде людей, привыкших покупать всё, включая чужую волю. Их план был прост, циничен и, как им казалось, гениален.
Они не стали тратить время на агитацию или обещания светлого будущего. Они пошли коротким путем — путём прямого подкупа. Прямо на центральной площади, у магазина, они начали раздавать деньги. Просто так. За ничего. Халява. Это магическое слово, сладкое, как запретная конфета из детства, мгновенно сорвало мужиков с диванов и огородов. Забыв про футбол, про воскресные щи, они стекались к машинам, как мухи на мёд. Дармовые московские купюры жгли карман, и уже через пару часов весь поселок гулял. Веселье было бурным, громким и алкогольным. Хмель ударил в голову, затуманив остатки здравого смысла и поселив в душах эйфорию от внезапного богатства.
К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, толпа, подогретая водкой и халявными деньгами, двинулась к клубу на собрание. Москвичи, довольные произведенным эффектом, выступали перед полупьяной аудиторией. Они рисовали картины райской жизни: зарплаты в долларах, новые комбайны, дома из красного кирпича. Слова лились гладко, обещания были слаще патоки, и мужики согласно кивали, глупо улыбаясь.
Единственным трезвым человеком в этом пьяном угаре оставался директор Александр Борисович. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и его лицо было темнее тучи. Когда один из москвичей сделал паузу, чтобы промочить горло, директор вышел в центр круга. Его голос, хриплый от многолетней привычки перекрикивать шум тракторного мотора, прозвучал как выстрел:
— Вы что, совсем ослепли? Вас обдерут как липку! Эти господа приехали не вам помогать, а хозяйство за бесценок забрать! Думаете, они свои машины тут оставят? Землю вашу заберут, технику, а вас самих по миру пустят!
Но куда там... Трезвое предостережение потонуло в пьяном гомоне. Мужики лишь отмахивались от него, как от назойливой мухи. Кому нужна правда, когда в кармане хрустит новенькая сторублёвка?
Выборы прошли так, как и планировали столичные гости. Совхоз перешел под контроль новой фирмы. Но праздновать победу москвичи решили быстро и по-своему. Не прошло и недели, как к конторе снова подкатили те самые два черных «Мерседеса». Из них вышли двое в костюмах, с барсетками, полными документов на переоформление земли и техники. Они чувствовали себя хозяевами положения, королями на этой убогой сцене.
Их ждал сюрприз. На крыльце конторы, преграждая путь, стояли местные медики — фельдшер Иван Степанович и медсестра баба Зина. Вид у них был решительный и совершенно не гостеприимный. В руках у Ивана Степаныча, человека обычно мирного и спокойного, покоилась старая, но надежная двустволка-горизонталка, которую он хранил для охоты на волков. Баба Зина для пущей убедительности сжимала в руке канистру с чем-то подозрительно пахнущим.
Картина была сюрреалистичной. Два символа нового русского богатства и вседозволенности — лакированные немецкие автомобили — против двух представителей самой мирной профессии на земле, вооруженных допотопным ружьём и мотороллером «Муравей». Москвичи, увидев направленное на них дуло, побледнели. Их самоуверенность испарилась со скоростью спирта из открытой бутылки. Пробормотав что-то нечленораздельное, они попятились, затем развернулись на каблуках своих дорогих туфель и рванули к машинам с такой прытью, будто за ними гнался сам чёрт. Взревели моторы, и дорогие иномарки, поднимая клубы пыли, исчезли вдали.
Так бесславно закончилась попытка захвата совхоза. Местные жители, протрезвев и выслушав рассказ медиков, только посмеялись. А Александр Борисович, глядя вслед умчавшимся гостям, лишь удовлетворенно кивнул. Иногда, чтобы поставить на место тех, кто считает себя выше других, не нужны законы и указы. Достаточно одного старого ружья и твердого убеждения, что своя земля — это последнее, что стоит защищать.