Утренний свет с трудом пробивался сквозь мутное стекло маленькой кухни, выходящей окнами во двор старой пятиэтажки. Снаружи уныло скрипели качели, какой‑то ребёнок уже истерично требовал у бабушки «ещё катать», а на подоконнике в квартире № 37 ровным строем стояли банки с рассадой помидоров.
Ирина привычным движением вытерла рукавом халата каплю воды, скатившуюся с кромки мойки, и только потом посмотрела на часы. Без пятнадцати семь. Ещё целых пятнадцать минут тишины, пока дом окончательно не проснётся.
На плите шумел чайник, в духовке допекались оладьи из вчерашней картошки — «эконом-вариант», как называла их Ирина. На столе уже лежали нарезанные ломтики хлеба, колец колбасы едва хватало на двоих. Сын Даня всё равно скажет, что «невкусно» и «у Пашки в школе бутерброды с ветчиной, а не с этим».
— Мам, — из комнаты донёсся сонный голос, — а у нас деньги на столовку есть?
Ирина глубоко вдохнула, досчитала до трёх и только потом ответила:
— Доброе утро тебе сначала, Даня. Потом уже — деньги.
В коридор вышел её двенадцатилетний сын — растрёпанные волосы, тянущиеся штаны, футболка наизнанку. Телефон при этом уже успел оказаться в руке, большой палец шустро листал ленту.
— Ну доброе, — буркнул он, даже не поднимая глаз. — Мам, мне реально надо. Вчера физрук сказал, что мы после уроков остаёмся на секцию, а там будет сбор денег. Я чипсы хотя бы куплю.
— Чипсы — это не столовка, — сухо заметила Ирина. — А деньги на сегодня у тебя были. Вон, в кошельке, под паспортом лежали сто рублей. Куда дели́сь?
— Я… — Даня замялся на долю секунды, но быстро нашёлся. — Я Олегу отдал. Он забыл дома, а ему надо было. Ты сама говорила, что друзьям помогать надо.
Ирина усмехнулась одними глазами. Она, конечно, говорила. Только тогда речь шла о том, чтобы поделиться бутербродом, а не родительской сотней.
— Даня, — она поставила перед ним тарелку с оладьями, рядом кружку чая. — Я говорила помогать по возможности. А у нас возможность — пока только одна: не тратить то, чего нет.
— Ты вообще не шаришь, — оттолкнул тарелку сын. — У всех всё есть. Один я как нищий. Да ещё и на физ-ру хожу в растянутых шортах.
— Если будешь так говорить, точно будешь нищий, — устало ответила Ирина. — Что в голове, то и в жизни.
Он закатил глаза.
— Ой, всё. Можно тогда хотя бы из твоей карты заплатить? Ты же сама всё равно её контролируешь.
Ирина вздохнула. Карта… До зарплаты было ещё пять дней, на экране банковского приложения красовались честные «472 рубля 30 копеек». Плюс «минус» по кредитке, о котором она старалась не думать по утрам, чтобы не портить себе настроение окончательно.
— Нет, — твёрдо сказала она, удивившись собственной жёсткости. — Из моей карты сегодня — ничего. Берёшь термос, берёшь оладьи. После школы домой. Если физрук собирает деньги — пусть заранее объявляет, а не с утра.
— Мне перед пацанами стыдно будет с оладьями! — вспыхнул Даня. — Ты вообще не понимаешь.
— Зато я хорошо понимаю, что мне потом будет не стыдно, — тихо ответила Ирина. — За то, что я не влезла в очередной долг ради твоих чипсов.
Дверь спальни хлопнула так, что дрогнули стаканы в шкафу. Даня ушёл в комнату одеваться — в переводе с «подросткового» это означало полчаса ковыряния в телефоне и попытку натянуть носки, сидя на полу.
Ирина осталась на кухне одна. Чайник уже успел вскипеть и остыть, оладьи слегка пригорели с одной стороны — придётся переворачивать и делать вид, что так и задумано. Она машинально соскребала подгоревшие кусочки вилкой, а в голове крутилось одно и то же: «надо бы уже научиться говорить “нет” не только кредиторам, но и собственному сыну».
На стене в коридоре висело старое зеркало, в котором отражалась женщина сорока двух лет с тяжёлыми глазами и упрямо сжатыми губами. Когда‑то у неё были длинные волосы, яркий маникюр и привычка смеяться так громко, что соседи шипели через стенку. Теперь волосы были собраны в тугой хвост, маникюр заменяла прозрачная бесцветная база, а смех… смех стал редким гостем.
— Ирка, ты как? — в дверной проём просунулась голова соседки Гали — круглой, как булка, и такой же мягкой. — Я детей своих в школу отправила, думала, загляну. Вчера тебя поздно видела — опять смена допоздна?
— Привет, — Ирина попыталась улыбнуться. — Да, вызвали, женщина там тяжёлая, после операции. Ты же знаешь, у нас если «надо» — значит, никого не волнует, что ты на ногах уже двенадцать часов.
Ирина работала медсестрой в районной больнице, в терапевтическом отделении. Слово «работала» иногда казалось ей синонимом слова «жила». Потому что всё остальное существование — дом, сын, редкие посиделки с соседкой — вписывалось в промежутки между сменами, обходами и бесконечной бумагой.
— Ты сама себя угробишь, Ир, — покачала головой Галя. — Я вот как увидела, что ты вторую смену подряд берёшь, сразу поняла: до добра не доведёт.
— А кто за нас заплатит? — хмыкнула Ирина. — Ты знаешь мои расценки. Если я не беру подработку, мы с Даней в минус уходим. А кредиты сами себя не погасят.
— Да знаю я, — вздохнула Галя. — Но здоровье одно, а кредитов тебе ещё сто раз навпаривают. Ладно, я побежала, у меня ещё пироги в духовке. Тебе потом кусочек принесу.
— Не кусочек, а половину, — уточнила Ирина, уже в который раз думая, что эта женщина хоть и любит залезть в душу с советами, но без неё подъезд был бы совсем другим. Пироги — тоже аргумент.
Дорога до больницы занимала пятнадцать минут пешком, если идти быстрым шагом и не останавливаться. Ирина любила этот отрезок дня: не нужно ни с кем разговаривать, никто не спрашивает, где носки, а где деньги. Можно просто идти и думать.
По пути она прошла мимо магазина «Мясная лавка», из окна которого на неё смотрели сочные куски маринованного шашлыка. Когда‑то она заходила туда каждые выходные — покупала небольшую вырезку, радовала семью. Тогда ещё была семья в полном составе: муж, она, маленький Даня. Смех, запах жарящегося мяса, спор о том, кто будет мыть посуду.
Теперь мясо она брала редко и по акциям. Муж давно жил в другом городе — точнее, жена у него там жила, а он «иногда приезжал к сыну». В последний раз он появился полгода назад навеселе, с дешёвыми конфетами и мерным «ну ты держись, Ирка, у тебя всё получится».
Он всегда так говорил — будто успех Ирины был чем‑то вроде сюжета интересного фильма, который можно посмотреть одним глазом и переключить, когда надоест.
Больница встретила её привычным запахом хлорки и слегка затхлой едой из столовой. В ординаторской уже сидела старшая медсестра, деловито листая журналы.
— Опять ты, Ирина Сергеевна, — усмехнулась она, увидев её. — Тебя хоть к кровати привяжи — всё равно придёшь.
— Я на подмену, как договаривались, — спокойно ответила Ирина. — У Светы ребёнок заболел.
— У Светы ребёнок, у Маши муж пьёт, у Лены мама упала, — отмахнулась старшая. — А у тебя что?
Ирина пожала плечами.
— У меня кредиты. И сын.
— Ну-ну, — буркнула та. — Ладно, проходи. Палата шестая у тебя на попечении. Там бабка сложная, всем недовольная. Вчера на меня орала, что суп у нас «как вода из-под крана». Развлекёшься.
Ирина молча взяла список назначений. Ей уже давно казалось, что в этой больнице она знает всех — и живых, и тех, кто ушёл. Но каждая новая смена приносила новых больных и новые истории.
Палата шестая встретила её сухим кашлем и шуршанием газет. У окна лежала невысокая женщина лет семидесяти, с хитрым прищуром и аккуратно расчёсанными седыми волосами.
— Ну наконец‑то, — подняла она на Ирину взгляд. — А то тут эти девочки только бегают, а толку никакого. Кололи мне там что-то, а что — не сказали. Вы кто?
— Медсестра Ирина, — терпеливо представилась она. — Сейчас посмотрим ваши назначения, проверим капельницу.
— А вы аккуратненько там, — строго сказала старушка. — Я вам не мешок картошки, иголки свои туда‑сюда тыкать. Я между прочим всю жизнь в бухгалтерии проработала, у нас там порядок был, а не как тут.
Ирина тихо рассмеялась.
— Не волнуйтесь, у меня тоже порядок. Вам физиологию капают и магний. Всё по стандарту.
Пока она аккуратно меняла систему, старушка продолжала жаловаться на всё подряд: на еду, на соседку по палате, на то, что дочь «мало приходит», на то, что «раньше было лучше».
Ирина слушала вполуха, каждый хлопотливый жест делая отточенно, как в хореографии. Внутри же было пусто — не в плохом смысле, скорее в выжженном. Словно все эмоции за последние годы пропустили через центрифугу, и осталась только сухая, функциональная усталость.
продолжение