Экоцид как зеркало Запада: паранойя, саботаж и счёт, который пока некому выставить
На протяжении большей части человеческой истории экологический ущерб считался неизбежным спутником войны. Горели города. Отравлялись колодцы. Вырубались леса. Разрушались плотины. Гибли животные. Всё это воспринималось как трагедия, но не как отдельное преступление. Войну судили по её целям, потерям среди людей, соблюдению правил обращения с пленными. Природа в этой системе координат занимала второстепенное место.
В XXI веке западная политическая и юридическая мысль вывела экологический ущерб из категории неизбежных последствий в категорию самостоятельного обвинения. Появился термин «экоцид». Возникли дискуссии о международной ответственности за уничтожение экосистем. Особенно активно эта логика проявилась в ходе российско-украинского конфликта. Украина включила экологическую составляющую в перечень своих международных претензий. Запад поддержал. Экологический ущерб стали подавать как одно из наиболее тяжёлых последствий происходящего.
На первый взгляд это выглядит как гуманизация международной политики. Но любая новая моральная норма имеет одно неприятное свойство: рано или поздно её начинают применять ко всем участникам процесса. Если разрушение экосистем — преступление, то возникает вопрос не только к тому, кто наносит ущерб, но и к тем, кто помогает вести войну способами, неизбежно производящими этот ущерб. Именно здесь западная концепция сталкивается с собственной тенью. Государства, наиболее активно продвигающие экологическую повестку, одновременно являются крупнейшими поставщиками вооружений, разведданных и финансов для продолжения войны. Получается странная ситуация: миру объясняют, что экологический ущерб недопустим, но продолжают поддерживать действия, неизбежно его создающие.
Это противоречие порождает соблазн выставить Западу зеркальный счёт. Если экоцид универсален, то почему бы России не обвинить в нём сам Запад? Логика подкупает своей симметрией: вы требуете компенсаций — мы требуем компенсаций, умножая их на три. Однако при ближайшем рассмотрении эта конструкция наталкивается на препятствие, лежащее не в Женеве и не в Гааге, а в российской глубинке: поведение собственных чиновников в момент экологической катастрофы.
Линейка, бег и двойной диагноз
Представим два эпизода. Где-то в зоне боевых действий наносится удар, выжигающий лесной массив, заражающий почву, поднимающий в небо ядовитый дым. Физическое событие одно, реакция — полярная.
Украина. На место немедленно выезжает группа Государственной экологической инспекции. Люди с планшетами и пробоотборниками бегут с линейкой, фиксируя площадь и характер загрязнения. Данные публикуются в тот же день. Через неделю на место приглашаются международные эксперты или им просто пересылаются методика и образцы. Машина работает: дым становится доказательством, доказательство — будущими репарациями.
Россия. Удар по нефтебазе или лесополосе. Первое, что делает местный губернатор или представитель МЧС, — заявляет: «Значительного ущерба нет, угрозы окружающей среде не выявлено». Никаких проб, никаких замеров, никакой публичной методики. Спустя дни или недели, когда дым рассеялся, а загрязнитель уже просочился в грунтовые воды, вдруг начинают говорить об «экологической катастрофе». Момент первичной фиксации упущен, данные собраны кулуарно, независимых наблюдателей не звали.
Что стоит за этим поведением? Ответов, строго говоря, два — и оба скверные.
Первый вариант — медицинский. Перед нами параноидальная мнительность, доведённая до уровня государственного рефлекса. Должностное лицо настолько травмировано атмосферой страха, что перестаёт понимать собственные обязанности. Психика деформировалась — бывает. Всякое признание ущерба кажется такому чиновнику капитуляцией, доносом на самого себя, информационным подарком врагу. Он не лжёт в привычном смысле слова; он искренне не видит разницы между «сохранить лицо» и «зафиксировать факт». Его мозг вырабатывает единственную доступную реакцию — отрицание. И это, строго говоря, случай клинический: человек не на своём месте, его профессиональная дееспособность утрачена, и по-хорошему с ним надо расставаться — отправлять в отставку по состоянию здоровья.
Второй вариант — уголовный. Чиновник прекрасно понимает, что ущерб есть. Более того, он догадывается, что этот ущерб может и должен быть зафиксирован как доказательство экоцида со стороны противника. Но он сознательно замалчивает его. Мотивы могут быть разные: от банальной трусости до холодного расчёта. В этом случае перед нами уже не паранойя, а самое настоящее вредительство — саботаж государственных интересов, халатность, граничащая с предательством. Это не медицинский диагноз, а состав преступления. И губернатор Краснодарского края, который врал о последствиях ударов и пожарах нефтебаз в Туапсе, должен выбирать: либо он уходит в отставку по состоянию здоровья, либо отправляется в тюрьму за систематический саботаж и введение в заблуждение федерального центра.
Для внешнего наблюдателя — того самого африканского фермера — разница между двумя версиями не принципиальна. И в том, и в другом случае человек, отвечающий за территорию, сначала говорит «ничего нет», а потом признаёт, что катастрофа была. И в том, и в другом случае это уничтожает доверие к любым данным, которые он предоставит впоследствии. Пальцем у виска крутят не над фактом ущерба, а над тем, что государство, которое хочет кому-то предъявлять счета, не может навести порядок с собственными губернаторами.
Почему всё это не отменяет счёт
Но именно здесь и зарыта главная ирония, ради которой это эссе пишется. Потому что даже больной на голову губернатор, даже сознательный саботажник не отменяют главного: ущерб объективен. Да, чиновник сначала врал из страха или по умыслу, а потом, когда скрыть стало невозможно, признал катастрофу. Но само это запоздалое признание работает на Россию: оно подтверждает, что ущерб был. И дым над нефтебазой, зафиксированный спутниками, никуда не делся от того, что конкретный губернатор не хочет его замечать.
Более того, запоздалое признание можно развернуть в силу — примерно так, как это делается в хорошей софистике за столом переговоров. «Вы упрекаете нас в том, что мы не сразу зафиксировали ущерб? — может сказать российский переговорщик. — Но это как раз свидетельство нашей осторожности. Мы не делаем поспешных заявлений, не гонимся за пиаром, не используем экологию как информационное оружие. Мы собираем данные тщательно и только потом предъявляем. Вы же сами всегда настаиваете на верификации. Так вот она, верификация. Проведена. Ущерб зафиксирован. И он причинён оружием, поставленным вами. Так что платите по счёту».
Разумеется, это демагогия. Но в переговорной игре демагогия — такой же инструмент, как и факты. И она работает против того оппонента, который сам выстроил всю конструкцию вокруг понятия «экоцид» как универсальной ценности. Если Запад действительно считает, что природа выше политики, то он не может отмахнуться от российских данных только потому, что они получены с задержкой. Он не может сказать: «Ваш губернатор соврал, а значит, ущерба не существует», — потому что ущерб либо есть, либо нет, и его существование не зависит от психического здоровья губернатора. А если ущерб есть, то виновные должны платить. И если виновные — поставщики оружия, то платят они.
Счёт на стол: переговоры начинаются с экологического ультиматума
Таким образом, экоцид перестаёт быть абстрактной нормой и становится разменной монетой. Если Запад так хочет за стол переговоров, Россия может выдвинуть условие: «Первым пунктом повестки — экологический ущерб, нанесённый нашей территории действиями, которые вы вооружали, финансировали и координировали. Вы признали концепцию экоцида — значит, признайте и последствия. Платите по выставленному счёту. А уже потом поговорим об остальном».
Этот ход ставит Запад в цугцванг. Отказаться обсуждать экологию — значит расписаться в лицемерии. Сказать, что российские данные — фикция, — значит объяснить, почему точно такие же методики, спутниковые снимки и формулы считаются истиной, когда их подаёт Украина. Сослаться на то, что российские чиновники врали, — значит признать, что правовая истина зависит от психического состояния губернатора, а не от объективных показателей загрязнения. Любой из этих ответов ослабляет позицию Запада в глазах того самого Глобального Юга, который наблюдает за конфликтом со стороны и видит двойные стандарты невооружённым глазом.
Вместо заключения: кому предъявлять, если предъявителей нет
Таким образом, зеркало экоцида, в которое Россия пытается заставить Запад посмотреть, действительно имеет дефект. Этот дефект — не только параноидальная мнительность или прямой саботаж на местах, но и нечто более фундаментальное: в системе государственного управления доминируют люди, для которых первая реакция на катастрофу — её отрицание, а не фиксация доказательств. И пока это так, любые разговоры о встречных исках будут упираться в одно и то же: на месте происшествия не оказывается никого, кто способен превратить дым в документ.
С нынешним составом Государственной Думы эту ситуацию, вероятно, не изменить совершенно. Тема не обсуждается, не будируется, и молчание делает любые зеркальные счета уделом не маргинальных экспертов, а специалистов, сознательно не допускаемых к формированию государственной политики. Во власть пока не допущены специалисты по экологическому праву, международным искам, оценке природного ущерба, экологическому мониторингу, спутниковой верификации загрязнений, международному арбитражу и экологической экономике. Между тем именно они, а не политтехнологи, пропагандисты или губернаторы, первыми увидели бы в экологическом ущербе не информационную угрозу, а будущий переговорный актив.
И здесь возникает самый неприятный вопрос — уже не к Западу, а к российской власти. Если экологический ущерб действительно может стать предметом многомиллиардных международных претензий, то почему в системе принятия решений до сих пор отсутствуют люди, способные эти претензии собрать, посчитать, верифицировать и превратить в юридическую позицию? Хорошо, допустим, инструмент существует. Но где те, кто умеет им пользоваться? Пока ответа на этот вопрос нет, зеркало экоцида останется просто зеркалом — предметом, в который можно смотреться, но которым нельзя ударить. И если Запад хочет переговоров, пусть сначала достанет чековую книжку. А Россия пусть сначала найдёт тех, кто эту книжку сможет прочесть.