Британский Генштаб (Комитет начальников штабов) до начала мая 1941 г. не считал, что нападение Германии на СССР неизбежно. В британской разведке МИ-6, подчинённой Форин-офису (МИДу), придерживались точки зрения, что Берлин сможет извлечь больше выгоды из торговых отношений с Советским Союзом, нежели из войны с ним.
У Лондона хватало источников информации в Германии. Причём речь даже не шла об агентурной сети. Круг добровольных помощников не ограничивался оппозиционными нацистам кругами.
Только к 12 июня МИ-6 изменила свою оценку. В представленном ею докладе правительству говорилось: «Получены новые данные о том, что Гитлер принял решение напасть на Советский Союз. Военные действия весьма вероятны, хотя определить дату их начала пока трудно. Мы полагаем, что развязка наступит, видимо, во второй половине июня».
Обращение к британским архивам потребовалось для того, чтобы слишком скорым на выводы стоило бы призадуматься, прежде чем выносить приговор.
Известно, как тяжело для нас складывались первые месяцы Великой Отечественной войны. Не утихают (полагаю, ещё долго не утихнут) споры о причинах столь неудачного начала войны. Казалось бы, агентурная, политическая, военная разведки заранее предупреждали о возможном нападении, аналогичные сообщения приходили и от дипломатов. Наиболее достоверная информация (от проверенного, пользующегося доверием источника, имеющего не фрагментарный, а постоянный доступ к информации подобного уровня) поступила по линии политической разведки, насколько мне известно, 15 июня 1941 г. из Хельсинки.
Не только по каналам агентурной разведки, но и методом наблюдения (с самолётов, от пограничников) в последние мирные дни удалось установить выдвижение к границе германских войск.
Уместно заметить, что характер военных приготовлений на последнем этапе, предшествующем нападению, был таков, что не заметить их было практически невозможно. Политическое и военное руководство Германии на это и не рассчитывало.
И тем не менее, вооружённым силам Германии удалось достичь тактической, оперативной и стратегической внезапности. Более того, как известно, неприятелю удалось даже в некоторых случаях застать врасплох части и соединения РККА.
В результате противник овладел инициативой, которую не удавалось «выбить у него из рук» вплоть до начала декабря 1941 года.
Можно ли всё свести к отчасти, видимо, оправданным, а по большей части приписываемым характеристикам вождя и установившегося режима?
А как быть с Рузвельтом? Его - то никак не запишешь в диктаторы, с какого ракурса ни смотри. Японцам не только удалось добиться внезапности, но и застать США врасплох в декабре 1941 г.
Вся совокупность поступающей в Москву информации, насколько известно, касалась в основном даты начала вторжения, состава и количества войск, сосредотачиваемых Германией на западной границе СССР.
Такая информация важна. Она свидетельствует, что к такой-то дате войска вероятного противника должны будут быть сосредоточены, развёрнуты и выйдут на рубеж атаки. Нападение будет совершено наличествующими силами и средствами.
Следует учитывать, что сроки нападения могли быть перенесены, как и, в принципе, решение о начале войны лежит в плоскости не военной, а политической.
Сроки могли быть сдвинуты и по другой причине, например, из-за изменившихся погодных условий. Напомним, что сигнал «Дортмунд», подтверждающий приказ ОКВ о начале боевых действий против СССР, был выдан в эфир (передавался по радио) за несколько часов до нападения.
Информация о дате и часе нападения важна преимущественно для того, чтобы войска не были застигнуты врасплох. Почему соединения и части в Брестской крепости не были подняты по тревоге, а Черноморский флот сумел отбить авианалет – отдельная тема.
Информация о дате и часе нападения важна, но её недостаточно, чтобы парировать внезапность нападения. Для этого требовалось знать стратегические и оперативные планы командования противника — где и какими силами планируется осуществить удар. Как до
сих пор известно, эти планы советской разведкой вскрыты не были.
В этих условиях командование РККА и политическое руководство вынуждено было исходить из собственных представлений о действиях вероятного противника и учитывать все возможные варианты его действий, что неизбежно вело к «размазыванию сил и средств по фронту».
Кроме того, командование РККА исходило из того, что вермахту для успешного ведения наступательных операций потребуется не менее 180–200 дивизий (не отсюда ли царившее в некоторых штабах благостное настроение, а для Тимошенко и Жукова не хватало аргументов, чтобы убедить Сталина, ведь для этого им необходимо было бы изменить оценки?).
Другая ошибка была допущена в оценке характера боевых действий, к которому прибегнет противник. Считалось, что сначала в бой будут введены передовые части и лишь затем основные. Противник выбрал противоположный образ действий, ударив своими основными силами.
Отсутствие знания о планах противника, вынужденное гадание о его действиях вкупе с неверной оценкой численности войск, потребной вермахту для нападения, и характере его боевых действий лежат в основе достижения Германией внезапности, завоевания инициативы и, как следствие, неудач РККА в первые месяцы войны.
Остальные же недостатки (незаконченные приготовления) в подготовке к войне внесли свой «вклад», превращаясь в снежный ком проблем, которые встали перед советским политическим и военным руководством после 22 июня 1941 г.
Что же касается возможностей разведки и её роли, то тут можно заметить следующее. Когда в 1993 году один из руководителей политической разведки КГБ, в 70–80-е годы В. Кирпиченко, сказал, что советская разведка выполнила свой долг перед советским народом, подразумевая сообщения разведчиков перед 22 июня, то с этим можно согласиться, если иметь в виду предупреждения о возможном нападении.
Что касается возможностей проникновения в планы противника, то этот вопрос всегда остаётся открытым.