Глава шестая
Утро выдалось ядрёное, с туманом. Надежда вышла на двор, — корова мычала, телёнок бодал перегородку, бык топал копытом, требуя воли. Она выпустила их на выпас, за огороды, где луг тянулся к перелеску. Стояла, смотрела, как пар поднимается от спин, и прислушивалась.
Вдалеке, со стороны соседней деревни, послышался знакомый рокот. Мотоцикл. «Урал». Надежда сама не заметила, как улыбнулась — широко, по-девчоночьи, так, что щёки заболели.
Александр подкатил к её калитке, заглушил мотор. Надежда глянула — и рассмеялась. Он был похож на космонавта или на охотника из старых фильмов: высокие кирзовые сапоги, почти до колен; куртка непромокаемая, тёмно-зелёная, с капюшоном; за спиной — рюкзак, в руках — плетёная корзина, каких в деревне давно не видали, городская, аккуратная. Из-за пазухи торчал ножик на ремешке. Очки блестели на утреннем солнце.
— Товарищ грибник, — сказала Надежда, — вы кого тут ищете?
— Вас, — просто ответил он, снимая ногу с педали. — И грибы. Грибы уже нашли, а вас ещё нет. Вы готовы?
Она кивнула, пошла за корзиной — своей, старой, ивовой, ещё свекровь плела. Девчонки спали, соседка присмотреть обещала. Можно ехать.
И тут — откуда ни возьмись — Лариса. Идёт с бидоном, коровушку свою Буянку провожает на пастбище. Увидела мотоцикл, Александра, Надежду при полном параде — и заулыбалась во весь рот. Поставила бидон на землю, руки в боки.
— Ой, смотри-ка! А мы, значит, собираемся? А куда это мы, такие радостные, с позитивом намылились? Только не говори, что в лес! Потому что я тоже хочу. И корзинка у меня в сенях стоит, давно без дела плачет.
Надежда взглянула на Александра. Он пожал плечами — мол, мне не жалко, место в коляске есть.
— Ладно, — сказала Надя. — Беги за корзиной. Только быстро, пока туман не рассеялся, черви пойдут.
Лариса рванула к дому — только пятки засверкали. Вернулась через минуту, запыхавшаяся, с огромным плетёным коробом и ножом. Залезла в коляску, устроилась по-хозяйски, ноги вытянула.
— Поехали, что ли! Саша, ты только не гони, а то я корзиной по башке получу.
Александр улыбнулся — редкость для него, но сегодня он улыбался часто. Завёл мотор, и они покатили по просёлку в сторону леса.
Лес встретил их сыростью и запахом прелого листа. Берёзы уже тронула желтизна, осины дрожали на ветру, а под ногами — мягкий ковёр из прошлогодней травы и первых палых листьев. Грибное место Саша знал: роща за логом, где когда-то был выруб, а теперь раздолье для волнушек и груздей. Он остановил мотоцикл на опушке, выключил мотор. Тишина — только птицы и ветер.
— Значит так, — сказал он, поправляя очки. — Ориентир — старая сосна с раздвоенной верхушкой. Расходимся в три стороны по солнышку. Через два часа — сбор здесь. Если заблудитесь, кричите. Но не пугайтесь: лес не большой, я всё равно буду слышать.
Надежда пошла влево, Лариса — прямо, Александр — вправо. Вскоре они потеряли друг друга из виду, и остался только шорох ног, шелест веток и первая удачная находка — крепкая волнушка в розовой шапке, вся в колечках.
Надежда резала грибы осторожно, по-хозяйски. Она любила лес. Здесь, среди мха и папоротника, можно было не думать о корове, о сельмаге, о том, что скоро картошку копать. Можно было просто дышать. И ждать — хотя сама себе не признавалась, чего именно.
Через два часа они сошлись у сосны. У Надежды корзина полна — волнушки одна к одной, белянки пузатые, грузди чёрные и белые, даже пара подберёзовиков наскреблась. У Ларисы — тоже богато, она грибница была знатная. Александр показал свою корзину — скромнее, но аккуратно: всё перебрано, очищено, в рядок. Уважительно.
— Городской, а знает, как ножиком работать, — усмехнулась Лариса.
— Пришлось научиться, — ответил он. — Мама, бывало, брала в лес, когда маленький был. Только она умерла рано, и я потом сам... отвык. А теперь вот вспомнил.
Грусть мелькнула в его глазах, но он её тут же спрятал. Достал термос, налил всем чаю — по алюминиевым кружкам, горьковатого, с травами. Сели на поваленную берёзу, пили молча, слушая лес.
А когда пошли назад к мотоциклу, Лариса вдруг захохотала — звонко, на всю опушку.
— Гляди, Надька! — Она показала на Александра, который нёс корзину на вытянутых руках, переваливаясь с ноги на ногу, потому что сапоги скользили по мху. — Прямо цапля! Такая цапля учёная в очках!
И засмеялись все трое — легко, по-настоящему, как дети.
Лариса забралась в коляску, обложилась корзинами со всех сторон — только нос торчит. И, пока мотоцикл катил по просёлку, вдруг запела. Сначала тихо, потом всё громче и громче:
— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны, выплывают расписные, острогрудые челны...
Голос у Ларисы был — сильный, чуть хрипловатый, с деревенской надрывностью. Ей подпевать не надо было, но Надежда тихонько вторила. Александр молчал, вёл мотоцикл ровно, но по его плечам было видно — слушает, и ему хорошо.
Они высадили Ларису у её калитки. Та вылезла из коляски, забрала свои корзины и, наклонившись к Надежде, шепнула:
— Ну, что сказать? Не сказать что бы уж красавец как мой Васька. Но есть в нем что то эдакое, что тебе Надюха, он точно впору. Ты только не робей. И не думай много. Бабское счастье оно не от ума, от сердца.
И, подмигнув, ушла, размахивая корзиной.
Александр довёз Надежду до её дома, помог выгрузить грибы, поставил корзину на крыльцо. Остановился, помялся.
— Спасибо за день, — сказал негромко. — Давно я так... не был. По-человечески.
Надежда смотрела на него — на сапоги в лесной грязи, на капли пота на лбу, на очки, которые он то и дело поправлял. И понимала, что страх, который душил её вчера, ушёл. Осталось только тепло. И какое-то спокойное, бабье, мудрое знание: этот — не обидит. Этот — останется. Если ей хватит смелости.
— И тебе спасибо, если соберёшься ещё по грибы, возьми — сказала она.
Он улыбнулся — той самой тихой, застенчивой улыбкой, от которой у неё всё внутри переворачивалось.
— Возьму — сказал. И уехал.
А Надежда долго стояла на крыльце, смотрела вслед мотоциклу, пока рокот не стих за поворотом. Потом вздохнула, взяла корзину и пошла в дом, где уже девчонки шумно играли с Ларискиными пацанами. Но в душе у неё звенела песня Ларисы — про стрежень, про челны, про широкую реку, и от этого ей было очень грустно одной.
(продолжение следует)