Свадьба должна была быть через три недели.
Всё уже почти сложилось в ту красивую картинку, которую обычно называют «началом новой жизни». Приглашения разосланы. Ресторан забронирован. Кольца лежали в маленькой коробочке в верхнем ящике комода. Платье Алины висело в шкафу в плотном белом чехле, будто берегло себя до нужного дня. Даже ведущего уже утвердили, и Костя успел пару раз устало пошутить, что назад дороги нет.
А Жучка спала на коврике у входной двери и, конечно, не знала, что именно из-за неё вся эта аккуратно собранная жизнь вдруг пошла трещинами.
Костя лежал на диване, бездумно листая ленту в телефоне. Не читал, не запоминал, просто двигал пальцем вверх. Жучка дремала неподалёку, вытянув передние лапы и положив на них морду. Рыжая, невысокая, с мягкой, чуть лохматой шерстью, белым пятном на груди и вечным выражением настороженной доброты на морде. Одно ухо у неё стояло торчком, второе смешно свисало набок. Из-за этого казалось, будто она всегда слушает в два слоя: одним ухом - этот мир, другим - что-то своё, тайное, собачье.
Из спальни вышла Алина.
В руках у неё был липкий ролик для одежды. Она держала его так, словно это не ролик, а улика в деле, которая сейчас всё докажет. Подошла ближе, молча протянула Косте.
– Опять. Посмотри.
Он поднял глаза.
На белой липкой поверхности серебрились тонкие рыжие волоски. Шерсть. Немного, совсем чуть-чуть, но Алина смотрела так, будто это был пепел от сгоревших надежд.
– На платье, - сказала она. - Опять шерсть на платье.
Костя сел ровнее, взял ролик в руки, покрутил, будто от этого что-то могло измениться.
– Я почищу, - сказал он тихо.
Алина коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было ни тепла, ни злости - только усталость.
– Ты каждый день чистишь. И каждый день одно и то же.
Она стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди. Тонкие запястья, аккуратный маникюр, идеально уложенные волосы - даже дома Алина выглядела так, будто вот-вот выйдет на встречу, где нельзя позволить себе ни одной случайности. В ней всё было собранное, выверенное, продуманное. Косте это когда-то очень нравилось. Казалось, рядом с ней и его жизнь станет такой же ясной, аккуратной, взрослой.
На коврике Жучка подняла голову. Посмотрела на Алину. Потом на Костю. И снова тихо опустила морду на лапы, будто понимала: лучше сейчас вообще не шевелиться.
Алина прошла к креслу, но не села в него, а устроилась на подлокотнике, вытянув спину. Некоторое время молчала. Потом сказала уже совсем другим голосом - спокойным, ровным, и от этого почему-то особенно неприятным:
– Послушай, я серьёзно. Или я, или эта собака.
Палец Кости замер на экране.
В квартире стало тихо. Даже слишком тихо. Где-то за стеной глухо бормотал соседский телевизор, сверху кто-то передвинул стул, с кухни доносилось тиканье часов. Жучка шевельнула своим торчащим ухом, но не встала.
– Ты слышал? - спросила Алина.
Костя кивнул.
Он действительно слышал. Просто не мог сразу ответить. Слова не находились. В горле стоял тяжёлый, горький ком - как будто ему вдруг предложили не сделать выбор, а предать кого-то, кто и защититься-то не умеет.
Алина ждала ещё несколько секунд, потом встала.
– Я не шучу, Кость. У меня больше нет сил жить в шерсти, в запахе, в этих прогулках по режиму, в том, что всё вертится вокруг собаки. Я хочу нормальную жизнь. Чистую квартиру. Хочу ребёнка, в конце концов, а не вот это всё.
Она обвела рукой комнату. Хотя «всё» в этой комнате никак не напоминало хаос. Квартира была чистой. Костя пылесосил почти каждый день, мыл полы, вычёсывал Жучку на балконе, следил, чтобы она не лезла в спальню и не трогала вещи Алины. Но иногда шерсть всё равно откуда-то появлялась - на рукаве пиджака, на пледе, на носке, на платье. Как напоминание о том, что рядом живое существо, а не декоративная игрушка без следов присутствия.
– Давай завтра поговорим, - выдавил Костя.
– Нет, - сразу ответила Алина. - Мы и так слишком долго «потом поговорим». Я хочу понимать сейчас, за кого я выхожу замуж и как я буду жить.
Она ушла обратно в спальню, а он так и остался сидеть с этим липким роликом в руках, будто держал не липкую бумагу, а чью-то чужую правоту, которую не мог принять.
Жучка медленно поднялась и подошла к нему. Осторожно ткнулась носом в его колено. Потом села рядом.
Костя опустил руку ей на голову. Тёплая. Живая. Доверчивая.
И от этого стало ещё тяжелее.
На следующее утро он поехал к матери.
Вера Сергеевна открыла дверь почти сразу, как будто стояла где-то рядом и ждала. На ней был старый халат и вязаная кофта поверх - привычное сочетание, знакомое Косте с детства. Седая прядь выбилась у виска, на щеках - лёгкий жар от кухни. Из квартиры пахло вишнёвым вареньем и свежезаваренным чаем.
– Проходи. Что-то случилось? - сразу спросила она, вглядываясь в его лицо.
– Ничего... Поговорить надо.
– Значит, случилось, - вздохнула мать. - Садись. Чай будешь?
На кухне всё было как прежде. Та же клеёнка с подсолнухами, чуть выцветшая по углам. То же старое пятно от сковородки, которое так и не отмылось до конца. Банка с сахаром, вазочка с сушками, магнитики на холодильнике, часть из которых Костя привозил ещё студентом из редких поездок.
Он сел за стол и вдруг почувствовал усталость - такую простую, детскую, когда хочется, чтобы взрослый сам всё решил и сказал, как надо.
Вера Сергеевна поставила перед ним чашку и села напротив.
Костя рассказал коротко, почти сухо. Без драматизма. Без попытки выставить Алину плохой. Просто: свадьба через три недели. Алина поставила условие - или она, или собака.
Мать молча выслушала, пододвинула к нему розетку с вареньем и только потом сказала:
– Сынок... ну ты же понимаешь. Алина хорошая девушка. Умная, аккуратная. Любит тебя. Вы семью собираетесь строить. Это не шутки. А собаку ведь можно пристроить.
Он ничего не ответил.
– Объявление дать, - продолжила она мягко. - Сейчас столько людей животных берут. Найдётся кто-нибудь хороший. Не на улицу же.
Костя обхватил чашку ладонями. Горячая керамика обжигала кожу, но он не отпускал. Как будто эта боль была понятнее, чем та, о которой шёл разговор.
– Потом привыкнешь, - сказала мать. - Сейчас тебе кажется, что не сможешь. А потом жизнь закрутит, работа, семья... всё уляжется.
Он поднял на неё глаза.
– Мам, это не старая куртка, которую можно отдать. И не кресло. Это Жучка.
– Я понимаю, - быстро сказала она. И Костя вдруг понял, что нет, не понимает. - Но надо же по-взрослому иногда. Семья - это уступки.
Чай обжёг язык. Варенье показалось приторным. Всё на этой кухне было таким родным, таким надёжным - и именно поэтому слова матери резали особенно сильно.
– Что другого-то? - уже чуть устало спросила она, когда он продолжал молчать. - Свадьба, будущее, дети. А собак... собак много.
И вот тут его кольнуло по-настоящему.
Потому что для неё это вдруг стало «собак много». Как будто речь не о конкретной Жучке, которая знает его шаги на лестнице, которая четыре года спит у дверей, пока он задерживается, которая однажды вытащила его из такой пустоты, о которой он никому до конца не рассказывал. А просто о собаке вообще. Об одной из многих.
Мать положила ладонь ему на руку. Тёплую, сухую, знакомую с детства.
Когда-то эти руки мазали зелёнкой его разбитые колени, искали ночью градусник под подушкой, застёгивали ему куртку перед школой. Вера Сергеевна всю жизнь умела заботиться. И, может быть, именно поэтому Косте было так горько слышать от неё совет отказаться от того, кто однажды тоже оказался в его заботе.
Он допил чай, поблагодарил и уехал. Не споря. Не соглашаясь. Просто потому, что понимал: убедить никого сейчас не сможет.
Когда он поднялся на свой этаж, то ещё до двери услышал знакомый стук когтей по паркету. Жучка.
Она всегда угадывала его шаги. Никогда не путала с соседями. Сначала замирала, потом подходила к двери и ждала, переминаясь с лапы на лапу, хвост уже начинал ходить туда-сюда, хотя видеть его ещё было некому.
Костя достал ключи, вставил в замок и вдруг замер.
За дверью - жизнь. Простая, доверчивая, не умеющая выставлять условий.
Замок щёлкнул.
Жучка стояла в прихожей. Хвост заходил ходуном. Белое пятно на груди мелькало, как маленький флаг. Глаза сразу заглянули ему в лицо - не проверяя, не требуя, просто радуясь.
Он сел прямо на пороге, не разуваясь.
Жучка тут же подошла вплотную, ткнулась влажным носом ему в щёку, потом в подбородок. От неё пахло теплом, улицей и чем-то своим, домашним.
И Костя вдруг очень ясно вспомнил день, когда увидел её впервые.
Это было четыре года назад.
Январь. Такой мороз, от которого даже воздух кажется стеклянным. Он шёл с работы через дворы, сокращая путь. Вечер, темнота, фонари светят в снежную пыль, под ногами хрустит наст. У мусорных баков что-то шевельнулось.
Вообще-то он мог пройти мимо. И, скорее всего, прошёл бы. Потому что устал. Потому что холодно. Потому что человек часто выбирает удобство - не заметить, не влезать, не брать на себя лишнее.
Но оттуда донёсся звук.
Не лай. Не скулёж даже. Тонкий, слабый писк, будто кто-то просил о помощи уже почти без сил.
Костя подошёл ближе, посветил телефоном и увидел маленький рыжий комок, забившийся между доской и железной стенкой контейнера. Щенок был крошечный. Грязный. Замёрзший. Белое пятнышко на груди - с монетку. И дрожал так мелко, что эта дрожь передавалась даже воздуху вокруг.
Костя присел, протянул руки. Щенок не пытался убежать. У него уже не было на это сил.
Он уместился в две ладони.
Костя расстегнул куртку и сунул его за пазуху. Инстинктивно прижал ладонью. Шёл домой быстро, почти бежал, и всё время чувствовал под рукой маленькое бешеное сердечко - крошечное, как грецкий орех, но живое, упрямое.
Тогда Алины в его жизни ещё не было. Не было этой квартиры, этой кухни на двоих, свадебных планов, чехла с платьем в шкафу. Зато уже была Жучка.
Сначала - коробка у батареи, тёплое молоко с пипетки, бессонная ночь и звонок круглосуточному ветеринару. Потом - первая смешная пробежка по коридору на разъезжающихся лапах. Первый поводок. Первая команда «ко мне», которую она выучила не потому, что была очень умная, а потому что всё равно всегда хотела быть рядом. Потом привычка встречать его у двери, класть голову на колени, ложиться у дивана, вздыхать во сне так по-человечески, что Костя иногда сам улыбался.
Она выросла не в красавицу с картинки. Осталась обычной дворнягой: рыжей, смешной, с разными ушами и умными глазами. Но для Кости она давно уже перестала быть просто собакой. Стала частью дома. Частью ритма. Частью его самого.
Жучка лизнула его в щёку, возвращая в настоящее.
Костя зарылся пальцами в шерсть у неё за ухом. Она сразу прикрыла глаза - от удовольствия, от доверия, от уверенности, что всё хорошо, раз хозяин дома.
У собак бывает особенный взгляд. Не про просьбу. Не про обиду. Не про сделку. Они просто смотрят так, будто ты уже лучший человек на свете, и всё, что им остаётся, - верить тебе до конца.
– Никуда ты не денешься, - тихо сказал Костя.
И сам не сразу понял, что в этот момент решение уже принято.
Не громко. Не пафосно. Просто внутри что-то тяжёлое наконец встало на место. Как шкаф, который долго шатался, а потом его придвинули к стене, и он перестал скрипеть.
Алина пришла вечером.
Открыла дверь своим ключом, поставила сумку на тумбочку, аккуратно сняла туфли и выпрямилась в коридоре. Сразу увидела: Костя сидит в кресле, Жучка лежит у его ног.
– Ну? - спросила она. - Подумал?
Он посмотрел на неё. Потом на собаку. Потом снова на неё.
Алина была красивая. И сейчас тоже. Даже усталость шла ей - делала лицо строже, взрослее. Костя вдруг поймал себя на мысли, что любит её. Не в прошедшем времени, а сейчас. Любит её смех, то, как она морщит нос, когда пьёт кислое вино, как умеет быстро собраться и всё организовать, как однажды всю ночь просидела с ним в больнице, когда у него воспалился аппендикс. Всё это было. Всё это настоящее.
Но рядом с этой любовью вдруг очень ясно встало другое знание: любить человека - не значит соглашаться на всё, что он требует.
– Подумал, - сказал он.
Алина едва заметно подтянулась, будто уже готовилась услышать нужный ответ.
– Я не отдам собаку.
Слова прозвучали спокойно. Даже слишком спокойно. Но внутри у него всё сжалось.
Секунду Алина просто смотрела на него.
– Ты серьёзно? - спросила она наконец, и голос у неё стал тоньше. - Ты сейчас серьёзно выбираешь дворнягу вместо нашей жизни?
– Я не выбираю дворнягу вместо жизни, - ответил Костя. - Я просто не отдам того, кто мне доверился.
– Боже, Костя, это собака.
– Да. Собака. Живая. Которая живёт со мной четыре года.
– И что? Люди животных пристраивают каждый день!
– Я не «люди2. И это не «животное вообще». Это Жучка.
Алина сжала ремешок сумки так сильно, что побелели костяшки пальцев.
– Потрясающе, - сказала она после паузы. - Просто потрясающе. То есть ради этой... этой собаки ты готов всё разрушить?
Костя устало провёл рукой по лицу.
– Это не я ставлю условие «или я, или собака».
Алина моргнула, как будто он ударил её. Возможно, именно это он и сделал - не словами даже, а тем, что не уступил.
– Понятно, - сказала она очень тихо.
Потом развернулась и ушла в спальню.
Дальше были только звуки. Резкий хлопок дверцы шкафа. Шуршание вешалок. Молния чемодана. Торопливые шаги туда-сюда. Иногда человеку достаточно нескольких бытовых шумов, чтобы понять: что-то кончилось.
Жучка поднялась и теснее прижалась к его ноге. Не скулила. Не металась. Просто была рядом. Тёплая, спокойная, как будто её задача - поддерживать молча.
Алина вышла в прихожую с чемоданом. Лицо у неё было бледное, слишком собранное.
– Не звони мне, пока не поймёшь, что натворил, - сказала она.
Костя открыл рот, но так и не нашёл слов. Может, потому что любые слова сейчас были бы только слабой попыткой удержать то, что уже отпустили.
Дверь хлопнула.
В коридоре остался сладковатый запах её духов. На вешалке зияли пустые места: три крючка были свободны. И только на четвёртом висел поводок.
Костя долго смотрел именно на него.
Не на дверь. Не на чемоданные следы на полу. На поводок.
Утром позвонила мать.
Он увидел её имя на экране и заранее почувствовал, как сжимается внутри. Наверняка Алина уже успела всё рассказать - по-своему, с обидой, со слезами, с тем особым ощущением, когда человек искренне считает себя преданным.
– Сынок, - осторожно начала Вера Сергеевна. - Алина звонила. Это правда?
– Правда.
На том конце трубки послышался знакомый присвист чайника. Всё как всегда. От этого даже стало странно: в его жизни как будто всё перевернулось, а где-то по-прежнему закипает вода, шумит кухня, звенит ложка о чашку.
– Ты понимаешь, что натворил? - спросила мать.
Костя закрыл глаза.
– Понимаю, мам.
Он ждал продолжения. Тяжёлого вздоха. Упрёка. Длинной лекции о том, как редко в жизни встречаются хорошие девушки и как глупо всё потерять из-за упрямства.
Но вместо этого после паузы мать сказала:
– Ладно. Вечером приеду. Пирог привезу. С вишней.
Он даже не сразу понял.
– Что?
– Что слышал, - чуть строже ответила Вера Сергеевна, словно сама смутилась своей мягкости. - Поешь нормально хоть. И поговорим.
Когда она приехала вечером, в руках у неё действительно был пирог в металлическом лотке, ещё тёплый. За ней в квартиру вошёл запах сдобы, вишни и улицы.
Жучка подбежала первой. Остановилась, обнюхала её колени, потом осторожно вильнула хвостом. Не слишком навязчиво - как будто чувствовала, что это важное знакомство.
Вера Сергеевна посмотрела на собаку, потом на сына.
– Ну, знакомь заново, - сказала она.
Костя почему-то улыбнулся впервые за весь день.
– Это Жучка, - серьёзно произнёс он, как будто и правда представлял им друг друга.
Мать фыркнула.
– Вижу, что не крокодил.
Но всё-таки присела на корточки. Медленно, с привычной своей осторожностью в движениях. Протянула руку не сверху, а ладонью вниз, давая Жучке возможность самой подойти.
Жучка понюхала её пальцы, потом неожиданно положила морду ей на колено.
Белое пятно на груди мелькнуло в свете прихожей.
Вера Сергеевна замерла. Потом очень осторожно погладила собаку по голове. Один раз. Второй. После этого поджала губы - так она всегда делала, когда не хотела показывать, что растрогалась.
– Худая какая, - сказала она, хотя Жучка вовсе не была худой.
– Нормальная она, - усмехнулся Костя.
Он унёс пирог на кухню, поставил чайник. Достал тарелки. Несколько минут шумел посудой просто потому, что ему нужно было дать матери время освоиться в этой новой для неё картине мира.
Когда вернулся в прихожую, увидел, что Вера Сергеевна уже не на корточках, а сидит прямо на полу, привалившись спиной к стене. Жучка лежала рядом, тесно прижавшись к её боку, будто делала так сто лет.
Мать гладила её по шее и смотрела куда-то перед собой.
– Алина сказала, ты с этой собакой как с ребёнком носишься.
Костя пожал плечами.
– Не знаю. Может, и ношусь.
Мать помолчала, потом сказала:
– Я сначала подумала: совсем с ума сошёл. Свадьба на носу, хорошая девчонка... А потом сижу и думаю: если человек может вот так спокойно избавиться от того, кто от него зависит, то не очень это хорошее начало семьи.
Он посмотрел на неё удивлённо. От матери он такого не ждал.
– Мам...
– Не радуйся раньше времени, - буркнула она. - Я не говорю, что всё правильно и красиво получилось. Жалко мне вас обоих. И её жалко. И тебя. Но... - она снова провела рукой по шерсти Жучки. - Но, наверное, есть вещи, через которые переступишь один раз - а потом уже проще переступать дальше.
На кухне засвистел чайник.
Костя пошёл выключить его, а когда наливал чай, вдруг почувствовал, что в груди что-то отпускает. Не боль совсем - она ещё была. И по Алине болело. И по несостоявшейся свадьбе. И по тем фотографиям будущего, которые так легко строишь заранее и так трудно потом хоронить.
Но рядом с этой болью возникло другое чувство. Тихое. Прочное. Как если бы в доме, где выбило окно, кто-то наконец заколотил щель досками, и теперь уже не так сквозит.
Они пили чай на кухне втроём.
Точнее, чай пили двое, а Жучка лежала под столом, иногда задевая лапой Костину ногу. Вера Сергеевна ела пирог, качала головой, вспоминала какую-то соседскую историю про пса, который прожил пятнадцать лет и однажды сам принёс хозяйке варежку со двора. Потом неожиданно сказала:
– А знаешь, твой отец бы тебя понял.
Костя поднял глаза.
Отец умер давно, и о нём в семье говорили нечасто. Не потому, что забыли - просто с ним было связано слишком многое.
– Он ведь тоже однажды притащил домой собаку, - сказала мать. – Тебя ещё не было. Чёрную, лохматую, с поломанной лапой. Я тогда тоже ругалась страшно. А он мне сказал: «Вер, если мы сейчас мимо пройдём, потом себя уважать не сможем». Ну и что. Прожила у нас восемь лет.
Костя медленно улыбнулся.
– Почему ты никогда не рассказывала?
– Да мало ли, - махнула рукой мать. - Жизнь идёт, всё забывается.
– Не всё, - тихо сказал он.
Она посмотрела на него внимательно. Потом перевела взгляд на Жучку.
– Не всё, - согласилась.
Поздно вечером, когда мать уже собралась уходить, Костя подал ей куртку. В прихожей было тихо. За окном моросил мелкий дождь, фонарь у подъезда делал стекло жёлтым и мутным.
Жучка сидела у двери, как будто понимала, что гостей провожают именно так.
Вера Сергеевна уже обулась, но вдруг снова присела и почесала Жучку за ухом.
– Ладно, рыжая, - сказала она. - Раз уж ты тут всё решила без нас, будем знакомы.
Жучка лизнула ей руку.
Мать вздохнула и выпрямилась.
– Позвони Алине через пару дней, - сказала она сыну. - Не чтобы оправдываться. Просто поговорить нормально. Вдруг у неё тоже всё это от страха. Иногда люди ставят условия не потому, что злые, а потому что боятся, что их место не первое.
Костя кивнул.
Он понимал, что мать права. Алина не была чудовищем. Она просто хотела понятной жизни. Чистой квартиры. Контроля. Ощущения, что всё будет по плану. И, может быть, ей действительно казалось, что рядом с Жучкой она всегда будет в чём-то второй - после чужой привязанности, чужой привычки, чужой ответственности.
Но беда была в том, что любовь, в которой нужно кого-то отдать, чтобы доказать приоритет, почему-то переставала быть любовью. Становилась проверкой на послушание.
После ухода матери квартира снова стала тихой.
Жучка подошла и села рядом. Потом, будто решив, что стоять глупо, принесла ему из комнаты свой старый потрёпанный мячик. Положила у ног и посмотрела снизу вверх.
Костя невольно рассмеялся.
– Вот у кого точно всё стабильно, - сказал он.
Он наклонился, взял мячик, бросил в комнату. Жучка с топотом сорвалась с места, скользнула на повороте, вернулась довольная, хвостом сметая воздух.
И в этом было что-то спасительное.
Потому что жизнь, как ни странно, не заканчивается в тот день, когда рушится твой план. Она просто перестаёт быть той, что ты придумал. Сначала это больно. Потом пусто. А потом вдруг замечаешь, что всё ещё можешь смеяться, ставить чайник, выгуливать собаку под мелким дождём, звонить матери, жить.
Через несколько дней Костя всё-таки набрал Алину.
Разговор вышел коротким и тяжёлым. Без крика. Без надежды всё вернуть одним правильным тоном.
Алина сказала, что не понимает его решения и, наверное, уже не поймёт. Сказала, что для неё это было про будущее, про выбор взрослой совместной жизни, а не про «избавиться от собаки». Костя слушал и понимал: она тоже по-своему права. В своей системе координат. В своём страхе. В своём представлении о порядке.
Он сказал только:
– Прости, что так вышло.
И ещё:
– Я тебя правда любил.
Она помолчала и ответила:
– Я знаю.
На этом всё и закончилось.
Осень пришла быстро.
Утром в воздухе уже пахло холодом, во дворе шуршали мокрые листья, а Жучка научилась смешно морщить нос, когда ветер дул ей прямо в морду. Костя по-прежнему вставал рано, собирался на работу, а она провожала его до двери и ждала вечером.
Иногда, возвращаясь домой, он ловил себя на мысли, что всё могло быть иначе. В этой квартире сейчас мог бы лежать список покупок к свадьбе, на холодильнике висели бы образцы рассадки гостей, Алина бы выбирала скатерти, а он бы ворчал из-за цены на цветы. И от этих мыслей становилось тоскливо.
Но потом Жучка приносила поводок, радостно переступая лапами, и тоска отступала. \
Однажды в воскресенье Вера Сергеевна пришла без звонка - с контейнером котлет и новым ошейником.
– Не смотри так, - сказала она с порога. - На рынке увидела. Крепкий. Её старый уже весь потёртый.
Жучка, услышав про неё, уже крутилась рядом, будто понимала, что разговор идёт о чём-то приятном.
Мать сама застегнула на ней новый ошейник - тёмно-зелёный, с металлической пряжкой. Отступила на шаг, оглядела и кивнула:
– Ну вот. Совсем приличная собака стала.
Костя улыбнулся.
Иногда любовь выглядит не как громкие слова, а как ошейник, купленный по дороге с рынка. Как вишнёвый пирог. Как фраза «знакомь заново», сказанная с притворной суровостью.
Ведь взрослость - это не про то, чтобы отказаться от слабого ради удобного будущего.
Иногда взрослость - это как раз не отдать. Не предать. Не пройти мимо второй раз.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации: