Он говорил, что это источник всего. А потом потратил остаток жизни, следя за тем, чтобы никто не смог это прочитать.
Буду с вами откровенен. Еще до того, как я открыл "Красную книгу", я для себя всё решил. Рукопись десятилетиями пылилась в шкафу в цюрихском доме Карла Юнга. После его смерти, в 1984 году, семья перепрятала её в банковское хранилище, где она пролежала еще двадцать пять лет.
Что я об этом думал? Да парню просто было стыдно! Что бы он там ни понаписал, это было слишком странно, слишком дико, просто "слишком", и он это прекрасно понимал. Потому и запер от греха подальше.
Я начинал читать со скептицизмом, и, честно признаюсь, такая позиция казалась мне самой разумной. Но теперь я в этом не так уверен.
Книга, на открытие которой ушло восемь лет
Прежде чем вы вообще вникнете в суть, "Красная книга" бьет вас по голове уже одним своим видом. Опубликованная версия огромна: 45 на 30 сантиметров, а весит она добрые 4,5 кг. Когда вы открываете первую половину, то видите только полностраничные сканы оригинальной рукописи Юнга.
Этот парень от руки написал всё это старинным, плотным готическим шрифтом, от которого у реальных экспертов начинала дико болеть голова при попытках его расшифровать. И весь текст обильно приправлен рисунками, которые выглядят как галлюцинации при горячке.
Вы смотрите на каких-то жутких драконов с кучей лишних ног, существ с козлиными головами и ловите тяжелую, гнетущую энергетику. Такое чувство, будто кто-то скрестил средневековую библию с кошмаром, от которого просыпаешься в холодном поту.
Сону Шамдасани, исследователь Юнга, который собственно перевел и отредактировал этот труд, потратил целых пять лет только на то, чтобы расшифровать текст. А потом убил еще три года, умоляя семью Юнга разрешить публикацию.
Восемь лет. На одну книгу. Это о чем-то да говорит, хотя я до сих пор не до конца понимаю, о чем именно.
Сам Юнг называл "Красную книгу" источником, из которого "должно проистекать всё остальное".
Вся его система, архетипы, коллективное бессознательное, индивидуация - всё это, как считается, выросло из того, что он запечатлел на этих страницах. Он говорил об этом в частных беседах, а не на лекциях или в печати. Сказал, а потом запер книгу в банке.
Именно от этого противоречия невозможно отмахнуться.
Что он делал на самом деле
Где-то между 1913 и 1930 годами Юнг переживал тяжелейший период, который позже назовет конфронтацией с бессознательным. Ему тогда было под сорок. Только что произошел его грандиозный профессиональный разрыв с Фрейдом, и то, как этот развод ударил по нему эмоционально, видимо, открыло в его разуме какие-то шлюзы, с которыми он был совершенно не готов справиться.
У него начались видения наяву. Не сны. Не метафоры. Реальные переживания в полном сознании, которые накатывали без предупреждения и ощущались абсолютно реальными.
Он гулял по окрестностям Цюриха и вел долгие беседы с крылатой фигурой, которую называл Филимоном. Он слушал девушку-птицу, рассказывающую о первом часе ночи и двенадцати мертвецах. Он видел, как Европа утонула под рекой крови, несущей обломки и тела. К слову, это видение пришло за несколько месяцев до того, как началась Первая мировая война.
Юнг всё записывал. В ту самую книгу в красной коже. С теми самыми иллюстрациями. И не прекращал писать шестнадцать лет подряд.
Ах да, в это же самое время он был практикующим психиатром и лечил пациентов с шизофренией. Не знаю, что делать с этим фактом, но он как-то сам собой напрашивается.
Вопрос, на который никто не дает четкого ответа
Сходил ли он с ума? Вот что вы хотите знать, и давайте говорить прямо.
Позиция Шамдасани - однозначно нет. На выставке, приуроченной к публикации книги, он заявил толпе:
"Это не было ни бредовым психозом, ни психоделическим трипом. Это был контролируемый эксперимент. Он понимал, что делает. Это не тот случай, когда человек раздевается догола и бегает вокруг озера".
Люди спорят, что Юнг просто тестировал то, что позже назвал "активным воображением". По сути, это принудительное погружение в фантазии, чтобы поболтать с тем, что всплывет из подсознания. Он не закапывал эти странные видения и не пытался их сразу анализировать. Он просто смотрел им в глаза, вел с ними диалоги и делал заметки. Шамдасани уперся рогом: это не был нервный срыв. Всё было просчитано. В этом был смысл. Честно говоря, это был научный эксперимент.
И тем не менее. Видения никто не звал. Филимон не появлялся оттого, что Юнг сел и вежливо попросил его зайти. Он просто являлся. Девушка-птица говорила без спроса. Кровавая река текла по своему расписанию. Эти вещи с ним происходили, а он просто пытался за ними успеть.
Кстати, психиатры, которые писали современное руководство по психическим расстройствам (DSM-5), пытались придумать новый диагноз как раз для таких случаев: "синдром риска психоза". Это для людей, которых ни с того ни с сего накрывают случайные, повторяющиеся галлюцинации, но они всё равно умудряются держать себя в руках и нормально жить.
Тот факт, что сейчас Юнг мог бы получить диагноз, а не статус одного из величайших мыслителей двадцатого века, заставляет как-то нервно поежиться. И ни одна из сторон спора не звучит до конца убедительно.
Что вы находите, когда начинаете это читать
"Liber Primus" (Первая книга) читается так, будто Юнг написал для себя Библию. Он обращается напрямую к своей душе, общается с ней как с отдельной личностью женского пола, задает ей вопросы, бредет за ней в пустыню и спорит с ней, когда она несет чушь. И местами текст реально затягивает:
"Сны - это путеводные слова души. Почему бы мне впредь не полюбить свои сны и не сделать их загадочные образы объектом моих ежедневных размышлений?"
А через пару страниц - фраза, к которой я постоянно возвращался:
"Ты сочтешь себя сумасшедшим, и в каком-то смысле ты действительно будешь сумасшедшим".
В "Liber Secundus" (Второй книге) истории начинают напоминать притчи, но без четкой морали в конце. Появляется Илия. Заявляется Саломея, та самая, что требовала голову Иоанна Крестителя на блюде. Почти все, кто общается с Юнгом на этих страницах, после этого выходят какими-то покалеченными.
В разделе под названием "Nox Tertia" (Третья ночь) он пишет:
"Внутри меня всё в полном беспорядке. Дело принимает серьезный оборот, близится хаос".
Это вообще не похоже на человека, который проводит "контролируемый эксперимент". Это похоже на напуганного человека.
В третьем разделе, "Испытания", Юнг пытается разобраться, что приходит на смену Богу. Ницше за тридцать лет до этого объявил Бога мертвым, и Юнг, похоже, меньше заинтересован в спорах с этим, чем в поиске того, что заполнит образовавшуюся пустоту. Это самая философская часть книги, и прорваться через нее без знания европейской интеллектуальной жизни 1920-х годов практически нереально.
Книга обрывается на полуслове. Юнг упоминает, что его растущий интерес к алхимии отвлек его от проекта, и на этом всё заканчивается. Никаких выводов. Никакого финального аккорда. Это самая неудовлетворительная концовка из всех, что мне попадались, но в то же время она как нельзя лучше подходит этой книге.
Что я понял (и чего не смог)
Я вспомнил доктора Стивена Мартина, юнгианского аналитика и соучредителя "Фонда Филимона" (который и занимается публикацией полных и ранее недоступных трудов Юнга), и его слова о том, что человеку делать с "Красной книгой".
"Вы не можете просто купить эту книгу и сказать: "О, теперь я всё понял". Если вы хотите вести интеллектуальные беседы о глубинах психики, вам теперь придется ссылаться на "Красную книгу". Но это будет один из тех долгих процессов, когда ты пытаешься осмыслить что-то невероятно сложное".
Больше всего мне запомнилась привычка Юнга в работе со своими пациентами. Он говорил им заводить собственную "Красную книгу".
Относитесь серьезно к тому, что исходит из вашего внутреннего мира. Не отмахивайтесь от этого как от шума. Уделяйте этому столько же внимания, сколько и любой другой науке, которую вы изучаете. Мартин говорил: Юнг верил, что если вы действительно начнете это делать, ваша жизнь изменится.
Я закончил книгу с чувством, которого вообще не ожидал. Это не было откровением, которого мне советовали ждать, и не было тем чистым отрицанием, с которым я начинал. То, что я почувствовал, было скорее тревогой.
Человек, который всю свою карьеру картировал бессознательное тщательнее, чем кто-либо до него, был по-настоящему напуган тем, что выдало его собственное подсознание. Напуган настолько, что решил это спрятать. Напуган настолько, что это оставалось спрятанным полвека после его ухода.
Но он всё равно всё записал. И вот именно это не дает мне покоя.