Эта тема для меня сокровенная. Россия. Любовь к Родине. Честно, пишу, и ком в горле. Почему-то вспоминаются слова прадеда, которые прочла в заметке, подготовленной моим отцом по какому-то поводу для одного из омских музеев. Отчего-то вместе с радостью от предстоящего праздника и переполняющего чувства гордости за то, что я русская, приходят именно эти слова. С них и хочу начать.
Долгое эхо друг друга
Отец отмечал, что прадед почти никогда не говорил о Великой Отечественной, хотя он не раз просил его, когда был подростком, рассказать о пережитом. Прадед вспоминал, нехотя, что горели не только деревья, но и земля, небо и даже вода. И добавлял: «Страшно было, внук, страшно». Сегодня я, его правнучка, которую он никогда не видел, чувствую, что будто тоже знаю эту страшную картину. Где-то совсем рядом от нас, от наших домов с васильковыми палисадниками и скрипучей калиткой, вновь горит вода и полыхает небо, но мы ни единой секунды не сомневаемся, что выстоим, как выстояли они, наши предки. В этой силе наш код. Наша правда. Наша надежда. Как угодно назови.
Нас сформировали тяжелые, чудовищные испытания, выпавшие на долю XX века, и вдохновила хрупкость и эстетика XIX столетия — уверена, что почти в каждой современной квартире бережно хранится прабабушкино льняное полотенце (чего не смогла отнять у нас революция), сотканное вручную, с красной вышивкой и тонким кружевом, а в серванте, в шкатулке… похоронка и засохший цветок жасмина.
А еще первая школьная тетрадка в клетку, конвертик с аппликацией внутри и надпись: «Для мамы», пластинка Магомаева и черно-белый снимок с первого сентября, и на нем твои самые близкие еще все живы, улыбаются. И вдруг слезы, потому что вспомнилось что-то такое из детства, из той страны, которой уже нет. И одновременно с грустью испытываешь трепет, он, как июльская морская волна, обнимет тебя и согреет своим теплом.
Только бы не разбилась любимая чашка бабушки, потому что это «еще Кузнецов», а гостей, как обычно, встретим «чем бог послал».
Метроном звучит…
Великая Отечественная война не ожесточила русского человека, не сломала, как ни старался враг, напротив, научила его быть чутким к чужой боли, к границе жизни и смерти. Мы — нация, где мужчины до сих пор говорят: «Если понадобится — пойду». И делают это. И жены их не отговаривают. Потому что в нашей крови — защищать Родину, землю, березы, свою семью, своих детей, чтобы у них было будущее. И слышался смех. А наши женщины, как бы ни было трудно, при любой погоде и обстоятельствах поддерживают в чистоте дом и, покачивая люльку, поют на ночь колыбельную песню. «Ты, любимая, знаю, не спишь…»
Без этой памяти о подвиге, блокадном хлебе и привычке делить последний кусок нас невозможно представить. Это первое и главное. Определяющее. Та война напоминает: если будет трудно, мы справимся. Как Ленинград. Мы не сможем предать музыкантов, которые играли до последнего, перебирая закоченевшими от холода пальцами струны, и умирали на сцене от голода. И тех, кто навсегда остался там, не вернувшись с окровавленных полей. Метроном звучит. И мы молчим. Святое молчание — часть нашего кода.
А зимой надо ждать
Уверена, что умение слышать и понимать голос природы — еще одна отличительная черта русского человека. Природа еще предкам нашим говорила: «Весной — сажать, осенью — убирать, зимой — ждать». А бабушка учила: «Если цветы полевого вьюнка плотно закрывают лепестки, а клевер сгибается к земле — скоро пойдет дождь». Наша мощь — в родной земле, мы черпаем из нее силы, саму жизнь.
Я жила в разных частях страны — в Сибири, столице, в Поволжье и Крыму, где прикасалась к разным судьбам, находила новые смыслы, теряла шелковые платки на берегах рек и озер вместе с первой любовью, и всегда знала, что мои корни и дом — в России. Родина — это то, что тебя питает, как земля взращивает растение, наполняет светом, когда жизнь бесцеремонно сбивает с ног, и она не дает упасть.
Сейчас я здесь, на Кубани, и кажется, что перечитываю романы Михаила Шолохова, но в то же время (парадоксально?) перед глазами Байкал в молочном сентябрьском тумане, закат на Волге цвета безграничного счастья, большая рыбацкая лодка на слегка тронутой ветром смиренной водной глади в Феодосии. Едва рассветет, рыбаки выйдут в открытое Черное море и, забросив просоленные сети, будут думать о том, с чем вернутся назад, к «своим», то есть к семье. Однажды они рассказывали мне, о чем мечтают. Взрослые. Сильные. Слушая их, я думала, что солнце и ветер их не щадит, но они продолжают жить делом и тяжким трудом, веря в приметы. «Сидящие на воде чайки сулят штиль и хорошую погоду, а вот если птицы ходят по суше — ждите шторма».
О чем невозможно сказать вслух
В нашем сознании Петербург, Петра творенье, соединяется с лесом, а тот начинается сразу за городской чертой, где пахнет грибами. Здесь же, неподалеку — Нева, Ока, Иртыш, и можно стоять час или два и смотреть на холодную воду, понимая, что мгновение — ничто и одновременно — все. Мы знаем, как дышится в деревянных церквях на севере, построенных без единого гвоздя. Слишком хорошо помним страницы букваря и первое слово, что прочли по слогам. До сих пор чувствуем легкое покалывание декабрьского мороза на щеках и ощущение той беспечной радости, когда дома тебя, после долгой прогулки, встречает семья и ждет горячий чай. Подумала об этом, мысленно обнимая дедушку (для меня он дома всегда), и появились силы идти дальше. Писать, воспитывать дочерей, выходить из пресловутой зоны комфорта. Быть, как сейчас говорят, в ресурсе.
В День России останусь в городе. Пойду гулять по Красной (даже не представляю, в который раз) — живу в Краснодаре почти 10 лет, но до сих пор открываю для себя заново и читаю городские символы. Эти спрятанные под лепниной ажурные лилии и почтовые ящики (кто к ним прикасался?) на выкрашенных свежей яркой краской дореволюционных дверях, и кованые лестницы.
Буду впитывать историю, дышать ею, словно она воздух после июньского дождя, восхищаться богатейшим екатеринодарским наследием и фотографировать архитектурные ансамбли старого центра, и мне не будет скучно. Отнюдь. Наш роман с Краснодаром только начинается.
А потом сверну с Красной на Коммунаров, в книжный, и куплю сборник стихотворений Пушкина. Поэзия Александра Сергеевича, его проза и сказки действительно наше все. Упакую красиво, принесу домой и отдам своим девчонкам. На память.
Во время неспешных долгих прогулок по городу часто ловлю себя на мысли, что давно ощущаю себя маленькой частицей одной большой страны, потому что наша культура объединяет и стирает барьеры, учит видеть то сокровенное, что лежит не на поверхности. Наверное, поэтому стала писать в «КИ» именно об этой сфере.
Наши писатели объяснили миру, что такое русская душа. Толстой, Достоевский (мы все еще спорим с ними до хрипоты), Чехов (он будто углы сглаживает) и другие гении. На Западе говорят, что русских больше не слушают и не читают. Сомневаюсь… Нас не отменить.
…Один талантливый мальчик, выступающий на сцене вместе с выдающимся пианистом народным артистом России Денисом Мацуевым, сказал мне, что, исполняя произведения Рахманинова, он представляет Русь, раскаленный полдень и стога свежескошенного сена.
Я бы добавила: и слышится тишина, а вместе с ней откуда-то издалека прорывается крик «Элегии», написанной композитором уже в эмиграции. Его музыка, как и все творчество великих русских музыкантов, как перевод очевидного (о чем невозможно сказать вслух) на язык сердца.
Закончу философски, фразой, которую приписывают великому Александру Суворову: «Мы — русские! Какой восторг!».