Окончание
— Нет! — заорал Зорин, теряя самообладание и делая шаг вперёд. — Вы не имеете права. Это частная собственность. Там личные вещи моего сына. Я запрещаю!
Боец спецназа молча ударил его прикладом автомата под колени, и полковник снова рухнул на асфальт, застонав от боли и бессильной ярости.
— В зоне проведения контртеррористической операции понятие частной собственности временно приостанавливается, — сухо произнёс я. — А я сейчас объявляю этот перекрёсток зоной КТО. У меня есть подозрение, что в машине находится взрывчатка или иные запрещённые предметы, угрожающие безопасности граждан. Проверяйте, майор.
Зорин побледнел настолько, что стал похож на мертвеца. Теперь я был уверен на сто процентов. В багажнике этой пижонской тачки лежало то, что могло отправить его не просто в отставку, а на пожизненное заключение. И это явно были не наркотики. Наркотиками такого человека, как Зорин, не испугаешь. Он бы откупился. Там было что-то куда более серьёзное.
Пока бойцы начали вскрывать машину, я подошёл к Кириллу. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Увидев мои ботинки перед своим лицом, он вздрогнул и поднял на меня заплаканные глаза. В них больше не было той надменности, с которой он обещал закатать меня в бетон. Там был только животный ужас.
— Дядя, не убивайте, пожалуйста! — скулил он, хватая меня за штанину. — Я не хотел, я случайно. Папа сказал, что всё решит. Я не виноват. Это он мне машину купил. Я больше не буду, честное слово.
Я посмотрел на него с брезгливостью. Вот оно, поколение, выращенное на ворованных деньгах. У них нет стержня, нет чести, нет ответственности. Как только у них отбирают кошелёк и папину крышу, они превращаются в слизь.
— Встать! — скомандовал я.
Он попытался подняться, но ноги его не слушались. Один из бойцов рывком поставил его на ноги и прижал к борту грузовика.
— Ты спрашивал меня, хочу ли я лечь рядом с Андреем? — спросил я, глядя ему в лицо. — Ты смеялся, когда он умирал. Ты жалел бампер, а не человека. Теперь послушай меня внимательно. Сынок, сейчас ты поедешь не в клуб и не домой. Ты поедешь в военную комендатуру. И там мы с тобой поговорим о бетоне. О том бетоне, из которого сделаны стены камеры-одиночки.
— Я ничего не знаю. Это всё папа! — закричал Кирилл, окончательно сдавая родителя. — Это он сказал мне отвезти сумки. Я даже не смотрел, что там. Я просто курьер. Я не знал.
Зорин, лежащий на асфальте, глухо зарычал.
— Заткнись! — прохрипел он. — Заткнись или я тебя сам удавлю!
— Вот как интересно, — протянул я, переводя взгляд с сына на отца. — Значит, сынок просто курьер, а папа у нас организатор трафика, семейный подряд. Как это трогательно.
В этот момент ко мне подошёл майор. Его лицо под маской было серьёзным.
— Товарищ генерал, разрешите доложить. Машина вскрыта. В багажнике обнаружены три кейса из ударопрочного пластика с маркировкой «Министерство обороны». Предварительный осмотр показал наличие электронных блоков управления, предположительно от систем наведения тактических ракетных комплексов. Серийные номера сбиты, но заводская маркировка сохранена.
Я почувствовал, как холодок пробежал по моей спине. Это было хуже, чем я мог предположить. Это была не просто коррупция, это была государственная измена. Зорин воровал секретные компоненты новейшего вооружения и через своего сына-мажора, которого никто не досматривает на дорогах, переправлял их покупателям, вероятно, за границу.
Я медленно повернулся к Зорину. Он лежал на боку и смотрел в пустоту. Он понимал, что это конец. ФСБ прощает многое. Взятки, превышение полномочий, даже убийства в интересах службы. Но торговлю секретами Родины не прощают никому. Свои же и закопают.
— Вставай, предатель! — сказал я ему.
Зорин с трудом поднялся. Теперь в его глазах не было ни страха, ни злобы. Только пустота человека, который уже умер, хотя его сердце ещё билось.
— Ты победил, Суворов, — глухо сказал он. — Я знал, кто ты. Я читал твоё досье. Старый пёс, который не умеет учить новые трюки. Я думал, ты давно на пенсии выращиваешь капусту на даче. Кто же знал, что ты окажешься именно на этом перекрёстке?
— Это не случайность, полковник, — ответил я. — Это закономерность. Когда ты строишь свою жизнь на крови и лжи, рано или поздно ты подскользнёшься. И тогда рядом окажется такой старый пёс, как я, который перегрызёт тебе глотку.
Он криво усмехнулся.
— Думаешь, ты спасаешь страну, генерал? Ты просто меняешь одних воров на других. Система сожрёт и тебя.
— Моих людей больше нет, — перебил я его жёстко. — Твои люди сейчас лежат мордой в асфальт, а те, кто выше тебя, отрекутся от тебя через пять минут после моего звонка в Кремль. Ты для них теперь токсичный актив, отработанный материал.
Я кивнул майору.
— Грузите их в разные машины. Полковника — в БТР под усиленную охрану, сына — в грузовик. Головой отвечайте за то, чтобы они доехали до штаба округа живыми. Мне нужны их показания.
Бойцы подхватили Зорина под руки и поволокли к бронетехнике. Он не сопротивлялся. Он шёл как манекен, механически переставляя ноги. Кирилл визжал и упирался, но его быстро успокоили парой тычков и забросили в кузов, как мешок с картошкой.
Я остался стоять посреди опустевшего перекрёстка. Военные медики уже погрузили Андрея в реанимобиль. Загудели моторы, и строй начал совершать разворот. Массивные машины с лёгкостью сминали остатки дорожных ограждений. Ко мне подошёл военный медик, прежде чем захлопнуть двери санитарной машины.
— Сергей Иванович, состояние стабильно тяжёлое, но мы его довезём. Вы поедёте с нами?
Я взглянул на свои руки. Они всё ещё подрагивали от напряжения. Адреналин начал отпускать, и я ощутил чудовищную усталость. Мне было шестьдесят два года, и подобные приключения давались мне уже не так легко, как в юности. Но я знал, что моя миссия здесь ещё не завершена.
— Нет, сынок, — сказал я медику. — Вывезите парня, я поеду в штаб. Мне нужно лично удостовериться, что эти мерзавцы не ускользнут. Мне нужно завершить рапорт, и мне предстоит ещё один звонок.
Медик кивнул и захлопнул двери. Машина с Андреем рванула с места под сопровождением одного БТРа. Остальная колонна с пленными направилась в ином направлении. Я достал свой старенький кнопочный телефон, тот самый, который не смог разбить, потому что он лежал во внутреннем кармане, у самого сердца. Я набрал номер приёмной министра области.
— Соедините, — произнёс я, провожая взглядом удаляющиеся машины. — Докладывает генерал армии Суворов. Операция завершена, груз перехвачен, предатели задержаны. Да, именно так. И ещё. Пришлите мне машину. Я, кажется, немного задержался.
Я стоял один посреди огромного города. Вокруг начинали собираться люди. Машины осторожно объезжали битое стекло и пятна крови. Жизнь возвращалась в своё русло. Но для меня этот день ещё не закончился. Я знал, что впереди меня ждёт самое сложное сражение. Битва с системой, породившей таких, как Зорин. И в этой битве у меня не будет бронетранспортёров, лишь моя честь и моё слово. Но пока я жив, я буду стоять, потому что если уйду я, кто защитит таких парней, как Андрей, от таких полковников, как Зорин? Никто, кроме нас.
Военная колонна покидала проспект, оставляя за собой искорёженный асфальт и шокированных горожан. Я сидел в кабине головного «Тигра» рядом с водителем и смотрел в боковое зеркало на удаляющийся перекрёсток, ставший полем битвы. Битвы не с внешним противником, а с внутренней гнилью, разъедавшей нашу страну страшнее любой ржавчины. Адреналин схлынул, оставив после себя свинцовую усталость в мышцах и тупую ноющую боль в старых суставах. Годы брали своё, но я знал, что расслабляться рано.
Задержание Зорина и его сына — это только начало. Самое сложное впереди — довести этот груз до тех, кто не испугается задавать неудобные вопросы, и проследить, чтобы их показания не превратились в прах под давлением телефонного права. Майор, командир группы спецназа, сидел позади меня. Он снял маску, и я увидел молодое жёсткое лицо со шрамом на подбородке. Я знал его отца. Он служил под моим началом в Чечне. «Яблоко от яблони недалеко падает», — подумал я с мрачным удовлетворением. Есть ещё в армии офицеры, для которых честь дороже золотых унитазов.
— Товарищ генерал, — обратился он ко мне, перекрикивая гул мотора. — Мы идём по зелёному коридору, прямо в штаб округа. Комендантский взвод уже готовит камеры. Связь глушим по всему маршруту, чтобы никто не смог отследить наше перемещение и попытаться отбить задержанных. У Зорина могут быть сообщники.
— Правильно мыслишь, майор, — кивнул я. — Зорин не одиночка. Такие схемы не проворачивают в одиночку. Кто-то списывал эти блоки на складах, кто-то оформлял документы на утилизацию, кто-то обеспечивал прикрытие на трассе. Мы сейчас разворошили осиное гнездо, и осы будут очень злые.
В этот момент рация майора ожила. Сквозь треск помех прорвался взволнованный голос оперативного дежурного.
— «Беркут-1», я база, ответьте! У нас ЧП. По всем городским каналам идёт информация о вооружённом захвате заложников в центре города. Местные СМИ трубят, что террористы в военной форме похитили полковника ФСБ и его сына. Объявлен план «Перехват». Городская полиция и Росгвардия перекрывают выезды из города. Вам приказано немедленно остановиться и сдаться властям. Как поняли, приём!
Майор выругался сквозь зубы и посмотрел на меня.
— Началось, товарищ генерал. Система защищается. Они выставили нас террористами. Нас будут брать свои же.
Я спокойно достал свой телефон. Этого следовало ожидать. Крысы в высоких кабинетах почувствовали опасность и решили сыграть ва-банк. Им нужно любой ценой перехватить Зорина до того, как он начнёт говорить. А он начнёт. Я видел его глаза. Он продаст всех, чтобы спасти свою шкуру.
— Не дрейфь, сынок, — сказал я майору. — Продолжаем движение. Скорость не сбавлять. На провокации не поддаваться. Огонь открывать только в случае прямой угрозы жизни личного состава или задержанных. Я беру командование на себя.
Мы приближались к развязке на выезде из города. Впереди я увидел мигалки. Много мигалок. Дорога была перекрыта тяжёлыми грузовиками коммунальных служб и полицейскими машинами. Возле них суетились люди в чёрном камуфляже с нашивками СОБРа. Они заняли позиции за машинами, выставив стволы в нашу сторону.
— «Беркут-1», впереди заслон, — доложил водитель, напряжённо вглядываясь в лобовое стекло.
— Идут на таран, — спокойно скомандовал я. — Майор, дай мне мегафон и открой люк.
Я высунулся из люка бронеавтомобиля, подставляя лицо встречному ветру. Колонна замедлила ход, но не остановилась. Мы ползли, как огромный стальной зверь, готовый к прыжку. Полицейские и спецназ Росгвардии напряглись. Я видел, как пальцы на спусковых крючках подрагивают. Одно неверное движение, и начнётся бойня. Бойня между русскими солдатами и русскими полицейскими, на потеху врагам. Этого я допустить не мог.
— Всем постам слушать мою команду! — усиленным мегафоном мой голос прогремел над трассой, перекрывая шум города. — Я генерал армии Суворов Сергей Иванович. Проводится специальная операция Министерства обороны по задержанию особо опасных государственных преступников. Любая попытка препятствовать прохождению колонны будет расценена как соучастие в измене Родине. Оружие на предохранитель. Командирам групп подойти к моей машине.
Эффект был мгновенным. Фамилия Суворов была известна каждому, кто носил погоны. Меня знали не как паркетного генерала, а как человека, который прошёл все войны последних сорока лет. Опустить стволы они не решились, но и стрелять никто не начал. Из-за полицейской машины вышел полковник полиции, тучный мужчина с испуганным лицом.
— Товарищ генерал! — закричал он снизу вверх. — У меня приказ начальника ГУВД задержать вооружённую группу. Говорят, вы похитили человека.
— Я похитил предателя, который воровал ракеты у нашей армии, — жёстко ответил я. — Я в машине, сзади едут улики, секретные блоки наведения. Хочешь посмотреть или хочешь стать соучастником? У тебя три секунды на принятие решения. Если ты сейчас не уберёшь свои машины, я дам приказ БТРам расчистить дорогу. И поверь мне, твои «Форды» против тридцатого калибра — это просто консервные банки.
Полковник полиции замялся. Он оглянулся на своих бойцов, потом снова посмотрел на пушку БТРа, которая медленно повернулась в его сторону. Он понимал, что я не блефую, и он понимал, что если в машинах действительно секретное оборудование, то любой, кто встанет на пути, пойдёт под трибунал.
— Убрать заграждение, — махнул он рукой своим людям. — Пропустить колонну.
Грузовики медленно разъехались, освобождая узкий проезд. Мы проехали сквозь строй вооружённых людей в абсолютной тишине. Я видел их глаза. В них было недоумение и страх. Они не понимали, что происходит, но инстинкт самосохранения и уважения к армейской силе взяли верх над приказами продажного начальства. Когда мы вырвались на оперативный простор за черту города, майор выдохнул.
— Пронесло. Я думал, начнут стрелять. У них снайперы на крышах были.
— Не начали бы, — усмехнулся я, спускаясь обратно в салон. — Они слуги закона, а не воины. Когда закон становится непонятным, они теряются. А мы с тобой знаем, что такое приказ и долг.
В этот момент телефон у меня в кармане завибрировал. Звонил не дежурный. Звонил личный номер, который знал только я — министр.
— Сергей, ты что там устроил? — раздался в трубке знакомый усталый голос. — Мне уже из администрации звонили. Говорят, ты в городе войну начал, захватил сотрудника ФСБ. Ты понимаешь, какой это скандал? Мне предлагают тебя отстранить и отдать под следствие, пока не разобрались.
— Николай Петрович, — сказал я своему старому другу, с которым когда-то делил одну палатку в училище. — Ты меня знаешь сорок лет. Я когда-нибудь подводил тебя? Я когда-нибудь истерил без повода?
— Нет, Сергей, не подводил. Но ситуация... Ситуация такая, Николай.
— Полковник Зорин наладил канал сбыта блоков наведения для комплексов «Искандер-М» через своего сына. Мы взяли их с поличным. Три кейса, полных электроники. Серийники наши. Если ты сейчас меня сдашь, то завтра эти блоки всплывут где-нибудь на Ближнем Востоке и будут наводить ракеты на наших парней. Ты этого хочешь?
В трубке повисла тишина. Долгая, тяжёлая тишина. Я слышал, как министр тяжело дышит. Он взвешивал риски. Политические риски против военной безопасности.
— Блоки точно наши? — спросил он наконец.
— Головой отвечаю. Мои спецы подтвердили.
— Хорошо, Сергей. — Голос министра стал жёстким. — Вези их в штаб, я пришлю военную контрразведку из Москвы. Местным не отдавай ни под каким видом, даже если сам губернатор придёт просить. Держи оборону, я прикрою тебя сверху. Но если ты ошибся, если там в кейсах пусто, я тебя сам разжалую.
— Не ошибусь, Коля. Конец связи.
Я убрал телефон. Теперь у нас была официальная крыша, самая высокая из возможных. Но расслабляться было нельзя. Зорин сидел в БТРе сзади, и я был уверен, что он тоже не теряет времени даром. У него наверняка есть свои каналы связи, свои запасные варианты. Мы въехали на территорию штаба военного округа. Железные ворота с красными звёздами закрылись за нами, отрезая нас от внешнего мира. Здесь, на территории части, действовали только воинские уставы. Здесь Зорин был просто пленным врагом.
На плацу нас уже ждали военный комендант, офицеры штаба, караул. БТРы остановились. Десант спешился, взяв машины в кольцо.
— Выводите! — скомандовал я.
Из десантного люка вытащили Зорина. Он выглядел помятым, но уже не сломленным. За время дороги он успел собраться. Он снова надел маску высокомерия, хотя руки у него были скованы за спиной. Следом вытащили Кирилла. Тот был в истерике. Он трясся и что-то бормотал себе под нос.
— Ведите их в подвал, в допросную, — приказал я коменданту. — Развести по разным камерам. Никаких контактов между собой. Воду и еду давать только после моего разрешения. И поставьте глушилки, чтобы ни один сигнал оттуда не вышел.
Зорина провели мимо меня. Он остановился на секунду и посмотрел мне в глаза.
— Ты думаешь, ты выиграл, Суворов? — тихо сказал он. — Ты просто отсрочил неизбежное. Мои партнёры очень серьёзные люди. Они не простят потерю товара. Тебе не жить, старик, и твоему щенку в больнице тоже не жить.
Я подошёл к нему так близко, что наши носы почти соприкоснулись.
— Запомни, полковник, — ответил я ему ледяным тоном. — Я прошёл Афган, две Чечни и Сирию. Меня пугали люди посерьёзнее тебя. Бородатые фанатики, наёмники, профессиональные убийцы. И где они все? Гниют в земле, а я стою здесь. А насчёт парня: если с его головы упадёт хоть волос, я лично приду к тебе в камеру, и тогда ты будешь молить о расстреле, как о милости.
— Увести его!
Я остался на плацу один. Солнце уже садилось, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Символично. День начался с крови и заканчивается цветом крови. Ко мне подошёл майор спецназа.
— Товарищ генерал, разрешите обратиться. Что делать с машиной мажора? Она на улице осталась под охраной.
— Загоните её в бокс, опечатайте, выставьте круглосуточный караул. Это наше главное доказательство. И ещё, майор, спасибо тебе. Ты сегодня поступил как настоящий офицер.
— Служу России, товарищ генерал! — козырнул майор.
Я направился в здание штаба. Мне нужно было выпить крепкого чая и собраться с мыслями перед допросом. Но сначала я должен был позвонить в госпиталь, узнать, как Андрей. Я зашёл в кабинет дежурного генерала, который любезно предоставил мне своё место. На столе стоял старый дисковый телефон прямой связи. Я набрал номер начальника военного госпиталя, куда отвезли Андрея.
— Алло, Пётр Иванович, это Суворов. Как он?
Голос врача в трубке был тревожным.
— Сергей Иванович, мы его прооперировали, дренаж поставили, кровотечение остановили. Но есть проблема.
— Какая проблема? — у меня внутри всё похолодело.
— У него редкая группа крови, четвёртая отрицательная. Мы перелили всё, что было у нас в запасе, но этого мало. У него была большая кровопотеря. Нам нужна кровь срочно, иначе он не доживёт до утра. В городскую станцию переливания мы запрос отправили, но они молчат. Говорят, нет такой группы в наличии.
Я понял: они блокируют помощь. Зорин даже из автозака умудрился дать команду, или его люди действуют автономно. Они хотят убить парня чужими руками, просто не дав ему крови.
— Пётр Иванович, не надо ждать! — прервал я его. — Готовьте операционную, я сейчас приеду.
— Вы нашли донора? — удивился врач.
— Я нашёл донора, — сказал я, глядя на свою руку, на которой набухли вены. — У меня четвёртая отрицательная. Я его отец по духу. Значит, и кровь у нас одна. Ждите.
Я бросил трубку и выбежал из кабинета. Усталость исчезла. Теперь у меня была новая цель — спасти Андрея любой ценой, даже ценой собственной крови.
— Майор, машину мне! — крикнул я, выбегая на крыльцо. — Гоним в госпиталь!
Через минуту «Тигр» уже нёсся по вечерним улицам, распугивая редкие автомобили. Я сидел, закрыв глаза, и молился. Я не был религиозным человеком, но сейчас я просил высшей силы только об одном — дать мне успеть. Дать мне шанс отдать часть своей жизни тому, кто только начинает жить. Зорин думал, что он победит над страхом и силой, но он забыл, что есть вещи сильнее страха. Есть любовь, есть долг и есть кровь, которая связывает солдатское братство крепче, чем любые цепи.
Мы подъехали к госпиталю. Я выпрыгнул из машины на ходу и побежал к приёмному покою. Врачи уже ждали меня. Меня быстро переодели в стерильный халат и уложили на кушетку рядом с Андреем. Он лежал бледный, опутанный трубками и проводами. Монитор пищал, отсчитывая его слабый пульс. Я протянул руку и коснулся его пальцев. Они были холодными.
— Давай, сынок, — шептал я, пока медсестра вводила иглу в мою вену. — Бери, бери сколько надо. У меня её много. Я старый солдат, мне столько не нужно. А тебе ещё жить, тебе детей растить, тебе за отца своего... Жить.
Я смотрел, как моя тёмная густая кровь бежит по прозрачной трубке к нему, вливаясь в его обескровленное тело. И мне казалось, что вместе с кровью я передаю ему свою силу, свою ярость, свою ненависть к уродам и свою любовь к Родине. Я чувствовал, как слабею. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги. Врачи суетились, что-то говорили мне, но я их почти не слышал. Я видел только лицо Андрея, которое на моих глазах начинало розоветь. Жизнь возвращалась в него.
«Вот так, — подумал я, проваливаясь в темноту. — Мы одной крови, ты и я. Теперь точно одной». Последнее, что я помнил, — это писк монитора, который стал ровнее и сильнее. Сердце Андрея билось, значит, мы победили. Пока победили. На завтра будет новый день и новая битва. А пока... пока можно немного отдохнуть.
Я открыл глаза, и первое, что я увидел, был ослепительно белый потолок, по которому медленно ползла солнечная полоса. В голове шумело, словно после контузии, а во рту пересохло так, будто я прошёл марш-бросок через пустыню без фляги с водой. Я попытался приподняться на локтях, но тело было тяжёлым и чужим. Руки дрожали, и каждое движение давалось с трудом.
— Лежите, Сергей Иванович, не вставайте! — услышал я тихий женский голос и почувствовал, как прохладная рука коснулась моего лба.
Медсестра поправила подушку и проверила капельницу, которая мерно отсчитывала прозрачные капли, вливая в меня физраствор.
— Вы потеряли почти литр крови. Для вашего возраста это серьёзное испытание. Организм должен восстановиться.
Я повернул голову влево. На соседней койке, отделённой от меня лишь небольшой тумбочкой, лежал Андрей. Он спал. Его грудь мерно вздымалась под простынёй. Лицо уже не было смертельно бледным, а на щеках появился слабый румянец. Мониторы вокруг него работали тихо, рисуя зелёные линии стабильного сердечного ритма. Живой. Он был живой. Моя кровь прижилась в нём, и теперь мы стали родственниками не только по духу, но и по самой сути жизни.
— Как он? — прохрипел я, чувствуя, как першит в горле.
— Кризис миновал, — ответила медсестра, улыбаясь одними глазами. — Показатели в норме. Вы вытащили его с того света, товарищ генерал. Если бы не ваша кровь, мы бы его потеряли.
Я закрыл глаза и выдохнул. Самое главное дело я сделал, но оставалось ещё одно — дело чести. Я не мог позволить себе валяться в постели, пока враги моей страны и убийцы моего названного сына дышат воздухом свободы. Я аккуратно выдернул иглу капельницы из вены, зажав место укола ваткой.
— Сергей Иванович, вы что делаете? — всполошилась медсестра, пытаясь меня остановить. — Вам нужен покой.
— Покой мне только снится, дочка, — процитировал я классика, медленно спуская ноги на пол. Голова закружилась, комната качнулась, но я устоял. — Где моя форма?
Через полчаса я уже выходил из госпиталя. Меня шатало, но я шёл прямо. У входа меня ждал чёрный «Тигр» и майор спецназа, тот самый, который командовал захватом. Он увидел меня и вытянулся в струнку, отдавая честь. В его глазах я читал не просто уставное уважение, а искреннее восхищение.
— В штаб! — скомандовал я, садясь в машину. — Как там наши гости?
— Сидят тихо, товарищ генерал! Прибыла группа следователей из Москвы. Военная контрразведка. Ребята серьёзные, работают жёстко. Зорин попытался качать права, требовал адвоката, но ему быстро объяснили, что по статье о госпредательстве адвокат ему понадобится только для написания завещания.
Мы доехали до штаба округа за десять минут. На территории царило оживление, которого здесь не видели со времён последних крупных манёвров. Везде стояли машины с московскими номерами. Люди в строгих костюмах перемешивались с военными в полевой форме. Я прошёл через КПП и направился прямиком в блок для задержанных. В коридоре меня встретил высокий, подтянутый генерал-лейтенант из Центрального аппарата контрразведки. Мы были шапочно знакомы, пересекались пару раз на совещаниях в министерстве. Он крепко пожал мне руку.
— Ну ты даёшь, Суворов, — покачал он головой, но в его голосе слышалось одобрение. — Поднял на уши всю столицу, но победителя не судят. Мы вскрыли блоки, там действительно новейшая прошивка. Если бы это ушло за кордон, нам бы пришлось менять всю систему наведения тактических ракет. Ущерб на миллиарды, а политический ущерб вообще неисчислим.
— Что с Зориным? — спросил я.
— Он поплыл, сдал всех: и поставщиков на заводе, и канал переправки, и покупателей. Оказывается, он уже полгода готовил эту операцию. Сын был просто курьером. Он даже не понимал до конца, что везёт. Думал, промышленные схемы для майнинга или что-то в этом роде. Но незнание закона не освобождает от ответственности, особенно когда ты давишь людей на переходе.
— Я хочу его видеть, — сказал я.
Генерал кивнул и открыл передо мной тяжёлую железную дверь камеры номер один. Зорин сидел на узкой койке, привинченной к полу. На нём больше не было дорогого итальянского костюма. Ему выдали стандартную серую робу заключённого, которая висела на нём мешком. За эти сутки он постарел лет на десять. Лицо осунулось, под глазами залегли чёрные тени, а в волосах, кажется, прибавилось седины. Увидев меня, он не вскочил, не начал кричать. Он просто поднял на меня пустой, потухший взгляд.
— Ну, здравствуй, хозяин города, — сказал я, садясь на стул напротив него. — Как тебе апартаменты? Не слишком тесно после твоего особняка?
Зорин молчал долго, разглядывая свои руки, сложенные на коленях.
— Ты доволен, Суворов? — наконец спросил он глухим, треснувшим голосом. — Ты получил свою месть. Ты уничтожил мою жизнь, жизнь моего сына. Ты счастлив?
— Я не ищу счастья, уничтожения, полковник, — ответил я спокойно. — Я ищу справедливости. Ты сам уничтожил свою жизнь в тот момент, когда решил, что тебе всё дозволено. Когда ты решил, что погоны — это индульгенция на воровство и убийство.
— Это была всего лишь сделка, — попытался оправдаться он, и в его голосе проскользнули старые нотки высокомерия. — Просто бизнес, ничего личного. Я хотел обеспечить будущее своему сыну, чтобы он не жил на одну зарплату, как мы с тобой.
— Бизнес? — переспросил я, чувствуя, как во мне снова закипает гнев. — Торговля безопасностью Родины — это не бизнес, это предательство. А твой сын? Ты не обеспечил ему будущее, ты отнял его. Ты воспитал из него морального урода, который считает людей мусором. И теперь он поедет в колонию строгого режима лет на пятнадцать. Отличное будущее ты ему подготовил, отец года.
Зорин вздрогнул. Упоминание срока для сына пробило его броню равнодушия.
— Послушай, Суворов, — зашептал он, наклоняясь ко мне. — У меня есть счета. За границей много денег. Очень много. Я отдам тебе всё. Ключи, пароли, явки. Только помоги Кириллу. Он же дурак. Он просто ребёнок. Пусть ему дадут условно или хотя бы поселение. Я всё возьму на себя. Тебе нужны деньги на лечение парня. Я оплачу лучшие клиники Германии, Израиля, чего угодно.
Я смотрел на него, и мне было противно. Даже сейчас, сидя в камере, он пытался купить меня. Он искренне не понимал, что есть вещи, которые не продаются.
— Ты так ничего и не понял, — сказал я, вставая. — Мой парень будет лечиться в нашем госпитале у наших врачей, и он встанет на ноги, потому что в нём течёт кровь солдата, а не кровь торгаша. А твои деньги... они конфискованы. Все твои счета уже арестованы. Твоя империя рухнула.
Я подошёл к двери и постучал, чтобы конвойный открыл. Но перед тем как выйти, я обернулся.
— Помнишь, ты пугал меня бетоном? — спросил я его. — Ты говорил, что закатаешь меня в фундамент.
Зорин опустил голову.
— Так вот, бетон тебе не понадобится, — продолжил я жёстко. — Стены, в которых ты проведёшь остаток своей жизни, сделаны из отличного казённого бетона, надёжного, крепкого, как раз для таких, как ты. Прощай.
Я вышел в коридор, где воздух был чистым и не пах предательством. В соседней камере допрашивали Кирилла. Я слышал через дверь, как он рыдает и зовёт папу. Мне не было его жаль. Жалость — это чувство для слабых. Для врага есть только справедливое возмездие.
Через неделю Андрея выписали из реанимации и перевели в обычную палату. Я приходил к нему каждый день. Мы много говорили о его отце, о будущем, о том, как он будет жить дальше. Он оказался крепким парнем. Врачи говорили, что через полгода он сможет не только ходить, но и бегать. А ещё через месяц состоялся суд. Это был закрытый военный трибунал. Прессу туда не пустили, но город знал всё. Слухи разлетаются быстрее новостных лент.
Зорина лишили звания, наград и приговорили к двадцати годам строгого режима с конфискацией имущества. Кирилл получил двенадцать лет. Судья учёл, что он действовал под давлением отца, но факт наезда и оставления в опасности, плюс соучастие в перевозке спецгруза, потянули на внушительный срок. Я был в зале суда, когда оглашали приговор. Я видел, как Кирилл смотрел на отца с ненавистью, а Зорин смотрел в пол. Они потеряли всё: не только свободу и деньги. Они потеряли друг друга.
После суда мы с Андреем поехал на кладбище. Был пасмурный осенний день. Моросил мелкий дождь. Я прошёл по аллее героев мимо чёрных мраморных памятников, под которыми лежали мои друзья и сослуживцы. Мы остановились у могилы отца Андрея. С фотографии на меня смотрел молодой лейтенант с открытой улыбкой.
— Ну что, брат? — сказал я вслух, кладя руку на холодный камень. — Есть такие парни, как Андрей. Пока есть офицеры, готовые рискнуть карьерой ради правды, и пока в наших жилах течёт кровь, которая не продаётся, мы будем стоять. Мы будем держать оборону, потому что если не мы, то кто?
— Поехали домой, дядя Серёжа, — сказал Андрей.
— Поехали, сынок, — ответил я, заводя мотор…