Жако улетел в пятницу, в двадцать три сорок пять, когда Лёня открыл окно, чтобы «проветрить после сигарет» — хотя он бросил курить три года назад, а пачка сигарет в кармане его куртки, висевшей в прихожей.
Птица сидела на шторном карнизе, резко, по-птичьи повернула голову, зыркнула исподлобья — как они умеют, — и вышла в темноту так же небрежно, как Лёня обычно выходил из любой ответственности: без шума, без прощания, оставив после себя только пустое пространство и лёгкий запах перьев.
Лёня стоял у окна минуту. Потом две. За стеклом шумел осенний ветер, несло запах сырой земли и запах еды с соседнего балкона. Он ждал, что Жако вернётся, но сейчас было тихо. Только ветер. И тишина квартиры, которая вдруг оказалась огромной, как пустой ангар.
— Ну и ладно, — сказал Лёня вслух, чтобы перебить эту тишину. — Ну и хрен с ним.
Он закрыл окно. Потом открыл снова — вдруг Жако увидит свет и вернётся. Потом закрыл, потому что стало холодно, и он вспомнил, что платит за отопление по счётчикам. Он сел на диван. Встал. Снова сел. На кухне стояла миска с недоеденными семечками — Жако всегда выбирал только полосатые, белые оставлял, как будто брезговал. Лёня взял миску, хотел выбросить, но поставил обратно. Вдруг вернётся. Вдруг проголодался.
Он достал телефон и набрал номер сестры.
— Алло, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти весело. — Слушай, как Рома?
— Спит уже, — ответила сестра. — А что?
— Да ничего. Просто. Звоню.
— Ты пьёшь?
— Нет.
— Лёня.
— Я говорю — нет, — он услышал, как его голос стал резче, чем нужно, и тут же смягчил тон. — Всё нормально. Просто... Жако немного приболел. Не пугайся, если завтра Рома скажет, что он молчит. Это... я его к ветеринару отвёз. Временно. На выходные.
— Ты что, совсем? — сестра замолчала, и Лёня услышал, как она отходит от телефона, шепчет кому-то. Потом вернулась. — Лёня, если ты опять что-то натворил...
— Ничего я не натворил, — он говорил уже в пустоту — сестра положила трубку.
Лёня сидел в темноте кухни и смотрел на миску с семечками. Ему было сорок два, он жил один, работал старшим смены на складе автозапчастей, и единственное существо, которое когда-либо искренне радовалось его появлению, — это попугай племянника, которого он кормил, пока Рома был у другой бабушки. И теперь это существо улетело. Потому что он открыл окно. Потому что хотел «проветрить». Потому что ему было одиноко, и он не знал, как назвать это состояние.
В пять утра Лёня уже стоял у дверей «Зоомира» на улице Калинина. Магазин открывался в восемь, но он просто не мог оставаться дома. Дома была миска с семечками и душная тишина. Он сидел на холодном пороге, достал из пачки сигарету, закурил, закашлялся так, что лёгкие заныли, а где-то во дворе лениво гавкнула собака.
В восемь тридцать продавщица Зоя открыла дверь и вздрогнула, увидев его.
— Вы тут всю ночь?
— Почти, — Лёня встал, отряхнул штаны. — Мне нужен Жако. Серый. С красным хвостом. Такой же, как... ну, Жако.
Зоя посмотрела на него, как смотрят на людей, которые приходят к зоомагазину на рассвете и курят у дверей.
— Жако у нас был, — сказала она, проходя мимо него внуть. Запах корма, перьев и чего-то химического — дезинфекции, может быть, или застарелого отчаяния — ударил в лицо. — Но его вчера купили. Последнего.
Лёня почувствовал, как что-то опускается внутри груди. Не падает — опускается, медленно, как лифт в заброшенном доме.
— А есть другой? — спросил он. — Любой. Серый. С красным.
Зоя уже стояла у клеток в дальнем конце, где пахло сильнее всего — влажными опилками и перьевым пухом. Она указала на одну клетку, и Лёня увидел птицу. С виду точно такую же. Те же серые перья, тот же холодный взгляд — жёлтый, с чёрной точкой зрачка, пронзительный и цепкий. На лапе висело кольцо с номером «47».
— Это тот же? — надежда вскипела в груди Лёни, глупая, детская.
— Нет, — Зоя открыла клетку, и птица резко повернула голову, уставившись на него одним глазом. — Этого привезли вчера. Из порта. Жил на дебаркадере у грузчиков. Говорящий, но...
— Но?
Зоя пожала плечами.
— Сами услышите.
И Жако 2 открыл клюв.
То, что вылетело из него, заставило Лёню вспомнить все слова, которые он слышал на складе автозапчастей за пятнадцать лет работы. И мысленно добавить несколько новых. Птица говорила чётко, с ударением, с хлёсткой интонацией — как человек, который знает, что кроет, и наслаждается реакцией.
— Получи, свинья, — хрипло произнёс Жако 2 и захихикал — звук был похож на скрип ржавой двери. — Получи, свинья. Да пошёл ты. Да пошёл ты. Пиво есть? Пиво есть?
Лёня посмотрел на Зою. Зоя посмотрела на Лёню.
— Сказала же, — пожала она плечами. — Но других нет. Либо этот, либо никакого.
Лёня достал бумажник. В нём было сорок две тысячи рублей — заначка, которую он должен был отдать за коммуналку и мелкие долги. Он отсчитал тридцать пять тысяч и протянул Зое. Птица была взрослой, явно контрабандной, потому и шла со скидкой.
— Клетка?
— Отдельно. Пятнадцать тысяч. Просторная.
— А без клетки? В коробке?
— Без клетки он у вас в первую же ночь устроит погром, — Зоя взяла деньги, пересчитала, положила в ящик стола. — И ещё. Корм. Этот Жако ест только отборные семечки. Полосатые. Белые из миски выбрасывает.
Лёня замер. Посмотрел на птицу. Птица ответила ему тяжёлым, слишком осмысленным взглядом.
— Ладно, — сказал Лёня. — Клетку тоже беру. Под расчёт.
Дома он поставил клетку на то же место, где стояла старая — у окна, на тумбочке, которую он три года назад принёс с помойки и так и не покрасил. Жако 2 вышел из переноски осторожно, огляделся, потом запрыгнул на кусок деревянной жердочки и тут же смачно нагадил на поддон.
— Молодец, — сказал Лёня. — Просто молодец.
Жако 2 скосил на него глаз.
— Получи, свинья, — ответил он.
Лёня посмотрел на часы. Суббота, десять утра. Рома приедет в воскресенье, в шестнадцать ноль-ноль. У него есть тридцать часов. Тридцать часов, чтобы превратить портового хулигана в приличного попугая, который скажет «Привет, Рома» и будет молчать, когда нужно молчать.
Он достал из холодильника банку пива — осталась с прошлой пятницы, когда он пил один и смотрел передачу про рыбалку, которую ненавидел, но смотрел. Он открыл банку, поставил перед клеткой на безопасном расстоянии.
— Смотри, — сказал он, заглядывая птице в глаза. — Это пиво. Ты его любишь, я по голосу слышу. Но сначала — фраза. Привет, Рома. Понял? Привет. Рома.
Жако 2 посмотрел на банку. Посмотрел на Лёню. Потянулся было к решётке клювом.
— Привет, Рома, — сказал Лёня медленно, разделяя слова, как будто сам учился говорить. — При-вет, Ро-ма.
— Пиво есть? — спросил Жако 2.
— После фразы.
— Да пошёл ты, — птица демонстративно отвернулась и начала чистить перо под крылом.
Лёня сел на стул. Стукнул банкой о стол. Выпил сам — горькое, тёплое, противное. Он вообще-то ненавидел пиво. Но пил, потому что нужно было как-то глушить зудящие нервы.
В полдень он попробовал снова. Потом в два. Потом в четыре. Каждый раз одно и то же: Лёня произносил «Привет, Рома», Жако 2 отвечал что-то из своего портового репертуара, Лёня давал семечку — полосатую, потому что белые птица отбрасывала с явным презрением, — и снова пытался.
К шести вечера Лёня поймал себя на том, что говорит с попугаем, как с собутыльником. Он жаловался. Он срывался на крик, расхаживая по кухне.
— Меня сестра ни во что не ставит! Никогда не верит! — кричал он в сердцах, размахивая руками перед клеткой. — Мама при каждой встрече пилит: «Когда нормальную работу найдёшь?». А Аня? Эта тварь на прошлом семейном ужине заявила при всех: «Лёня, конечно, хороший, но к сорока годам пора бы уже что-то иметь! Пора бы уже!».
Он кричал это всё, в промежутках исступленно повторяя «Привет, Рома!» между фразами, как мантру, как якорь, который должен был удержать его от того, чтобы сорваться совсем.
Жако 2 слушал. Птичий мозг, натренированный в портовом шуме выхватывать самые громкие, эмоционально заряженные выкрики человека, фиксировал эти звуковые волны. Лёня об этом не думал.
В девять вечера Лёня приготовил кашу — для себя, потому что забыл поесть, и попытался сунуть ложку птице, потому что в интернете вычитал, что тёплая пища сближает. Жако 2 подошёл, понюхал и резким ударом клюва перевернул ложку.
— Ты что, издеваешься надо мной?! — Лёня схватил миску, хотел швырнуть в раковину, но остановился. — Ладно. Что ты жрёшь? Кроме семечек и пива?
— Получи, свинья, — сказал Жако 2 и взлетел на верхнюю жёрдочку.
Лёня сел прямо на пол. Спину ломило от жёсткого стула, голова гудела от пива и бессонницы. Он посмотрел на птицу, на клетку, на всю эту съёмную квартиру — на всё, что он привык называть «своей жизнью» и что вдруг показалось ему чужим, как костюм с чужого плеча, сшитый не по меркам.
— Знаешь, — сказал он тихо, уже не надеясь, что птица поймёт, — Рома — единственный, кто смотрит на меня... нормально. Без этого выражения лица. — Он помахал рукой в воздухе, не находя точного слова. — Без немого вопроса «когда же ты наконец». Он просто... сидит рядом. И мы смотрим мультики. И он смеётся. И мне перед ним не нужно оправдываться. Один Рома нормальный!
Жако 2 наклонил голову набок. Впервые за весь вечер он не вставил ни одного мата. Он просто внимательно созерцал человека своим тёмным зрачком в жёлтой окантовке.
— Привет, Рома, — прошептал Лёня. — Пожалуйста. Привет, Рома.
Жако 2 промолчал.
Лёня так и уснул на полу, прислонившись спиной к прочной решётке клетки. Ему снилось, что он летит — не как лёгкая птица, а как что-то тяжёлое, неуклюжее, что падает медленно, плашмя, и все родственники смотрят снизу, но никто не протягивает руки.
В воскресенье утром Лёня проснулся от непривычного звука. Звонкого, чистого, неожиданного:
— Привет, Рома!
Он вскочил, едва не ударившись затылком. Жако 2 сидел на жёрдочке, гордо расправив крылья, и вовсю наяривал:
— Привет, Рома! Привет, Рома!
Лёня подбежал к клетке, не веря своим ушам. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.
— Ещё раз, — прошептал он. — Ещё раз, малыш. Привет, Рома.
— Привет, Рома! — Жако 2 запрыгал по жёрдочке, разбрасывая опилки. — Привет, Рома! Пиво есть?
Лёня засмеялся. Впервые за два дня — по-настоящему, грудью, освобождаясь от давящего комка под ребрами.
— Нет пива, дурак, — сказал он, вытирая невесть откуда взявшуюся влагу у глаз. — Но есть семечки. Полосатые. Все твои будут.
В шестнадцать ноль-ноль раздался резкий звонок в дверь. Лёня подскочил, торопливо застегнул рубашку, — и открыл.
Рома стоял в прихожей с маленьким чемоданчиком на колёсиках, который ему купили на день рождения и который он упорно возил с собой даже на короткие ночёвки — «на случай, если придётся уезжать быстро». От его куртки пахло детским яблочным шампунем — тем самым, с медвежонком на бутылке, который Лёня покупал ему три года подряд, пока сестра строго не отрезала, что «мальчик уже вырос».
— Дядя Лёня, — Рома заглянул через его плечо вглубь комнаты, сразу к клетке. — Жако дома?
— Дома, — Лёня отступил, освобождая проход. — Всё дома. Здоров, весел. Тебя ждёт.
Рома прошёл к тумбочке. Остановился. Жако 2 сидел на насесте неподвижно, как серое изваяние, — только зрачки то сужались, то расширялись.
— Привет, Жако, — сказал Рома.
Наступила тишина. Лёня затаил дыхание, сжав кулаки в карманах.
— Привет, Рома! — вдруг пронзительно взвизгнул Жако 2 и захлопал крыльями. — Привет, Рома! Привет, Рома!
Мальчик просиял. Его лицо озарилось той чистой, искренней радостью, которую дети выдают только в моменты абсолютного чуда.
— Он запомнил! — Рома резко обернулся к Лёне. — Дядя, он не забыл моё имя!
— Ну... — Лёня натянуто пожал плечами, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мы с ним... немного поработали. Пока тебя не было.
Рома посмотрел на него. Не так, как взрослые смотрят на пойманного на лжи человека — без жалости или презрения. Просто пристально вгляделся в лицо. И понимающе кивнул.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Это «спасибо» отозвалось в Лёне странной нарастающей тревогой. Потому что в нём не прозвучало никаких сопутствующих вопросов. А когда ребёнок не задаёт вопросов — значит, он либо верит тебе абсолютно, либо уже обо всём догадался. Лёня не знал, какой из этих вариантов пугал его сильнее.
В пять вечера они поехали к матери. Вся семья собиралась по воскресеньям — эту «традицию» мать установила после смерти отца, и никто не осмеливался её нарушать, хотя почти каждый такой ужин заканчивался тем, что Аня мимоходом упоминала его «перспективную работу», мать вздыхала на тему «когда же ты женишься», а сестра молча ковыряла вилкой в тарелке.
Лёня сидел за рулём своей старенькой «девятки», Рома устроился на заднем сиденье рядом с клеткой. Попугай притих, будто прислушивался к дорожным звукам.
— Дядя Лёня, — подал голос Рома, когда они встали на затяжном светофоре.
— Ага?
— А почему у Жако кольцо на лапе?
Лёня похолодел. Он совсем забыл про это чёртово кольцо с номером. Вернее, видел его, но малодушно отогнал мысль, как всегда отгонял всё неудобное.
— Это... — он хрипло кашлянул. — Это так. Для красоты. В зоомагазине сказали — мода сейчас такая у птиц.
— А раньше не было кольца, — заметил Рома.
Загорелся зелёный. Лёня резко включил передачу, стараясь, чтобы пальцы не дрожали на рулевом колесе.
— Раньше другие кольца были, — сморозил он первую попавшуюся глупость и тут же прикусил язык. — То есть... У разных птиц разные кольца. Это вот новое. Трендовое.
Рома молчал всю оставшуюся дорогу. Лёня не мог угадать, о чём тот думает. Дети иногда умеют молчать с таким весомым, врождённым достоинством, которое взрослые начисто теряют, когда выучиваются заговаривать любую проблему словами.
На кухне у матери пахло жареной картошкой и уксусом — этот стойкий домашний запах Лёня узнал бы с закрытыми глазами. Он всегда возвращал его в детство, где он был младшим, где от него ещё ничего судьбоносного не ждали, где можно было просто сидеть и есть, пока старшие решают свои взрослые дела. Мать стояла у плиты, грузная, в переднике с крупными ромашками, которые когда-то вышивала сама.
— Лёня, — бросила она, не оборачиваясь на стук двери. — Опаздываешь. Картошка остынет.
— Да на пять минут всего, мам.
— На двенадцать, — она повернулась, вытирая руки полотенцем, и Лёня заметил, как её намётанный взгляд мгновенно скользнул по клетке, по Жако 2 и по блестящему ободку на его лапе. — Птицу, значит, притащил?
— Это Жако, — напомнил Рома, аккуратно раскладывая на столе вилки. — Его зовут Жако.
— Знаю я, как его зовут, — мать сухо вернулась к сковороде. — Я его кормила, пока вы в больнице лежали. Помнишь, Лёня? Три года назад. У тебя же аппендицит воспалился, операция была, а я с этой птицей три дня куковала.
Лёня замер у порога. Он этого почему-то не помнил. Точнее, помнил обрывками и совсем иначе — не то, что мать сидела с попугаем, а то, как она приносила ему в палату бульон в банке. Но сейчас, глядя на её широкую спину, он вдруг отчётливо осознал: она помнит всё. По-своему, глубже и подробнее, чем ему хотелось бы.
Аня пришла ровно в семнадцать ноль-ноль — с мужем Вадимом, бутылкой полусладкого и той дежурной улыбкой, которую она надевала, как дорогие перчатки, едва переступая порог этой квартиры.
— Лёнечка, — поверхностно обняла она его, обдав приторным запахом парфюма. — Как поживаешь? На своём складе ещё не примёрз к коробкам?
— Отопление нормально работает, — ответил он, подсознательно отступая ближе к углу.
— Ну, слава богу. А то я тут подумала — может, тебе на курсы какие записаться? Мой Вадим говорит, у них в конторе охране прилично поднимают оклад, если есть... ну, как это называется... — она небрежно помахала холёной кистью.
— Квалификационный разряд, — буркнул Вадим, не поднимая глаз от экрана смартфона.
— Вот-вот! Разряд. Ты бы разузнал, Лёня. Тебе сорок два года уже, время-то летит, надо как-то расти.
Лёня молча сел за стол. Рома устроился по правую руку от него. Жако 2 в клетке стоял на подоконнике, куда его временно водрузила мать — «чтобы не путался под руками, пока горячее носим». Попугай сидел тихо. Настолько тихо, что у Лёни внутри начало расти дурное предчувствие.
— Ромочка, — ласково сказала мать, водружая в центр стола большую салатницу. — Расскажи бабушке, как дела в школе?
— Нормально, — Рома взял вилку, внимательно изучая её зубья. — Контрольная была. По математике.
— И что получили? — Аня требовательно коснулась плеча мужа, вынуждая того наконец убрать телефон.
— Четвёрку.
— Ну вот, видите, — мать выразительно кивнула сестре. — Умный растёт мальчик. Есть в кого. В отличие от некоторых.
Она не смотрела напрямую на Лёню. Вообще не смотрела в его сторону. Но все присутствующие за столом прекрасно поняли, о ком речь. Как и всегда.
— Я в школе тоже неплохо учился, — неожиданно для самого себя глухо произнёс Лёня. Слова вырвались сами, наружу, нарушив привычный негласный этикет молчаливого снулого терпения. — Просто... потом всё так сложилось.
— Потом, — с нажимом повторила мать, раскладывая дымящуюся картошку по тарелкам. — Потом ты почему-то решил, что тебе всё должно достаться просто так. Или вообще ничего не надо. Вот и вышло — ничего.
За столом повисла тяжёлая, липкая пауза. Вадим демонстративно закашлялся. Аня натянуто улыбнулась. Сестра Лёни уставилась в свою тарелку, не поднимая глаз.
Лёня смотрел на жёлтые кругляши картофеля. На яркие ромашки на материнском переднике. На бледные пальцы племянника, сжимавшие вилку так, словно она весила добрый пуд.
— А я не думаю, что дяде Лёне всё должно быть просто так, — вдруг негромко, но отчётливо проговорил Рома, обращаясь куда-то в пространство стола. — Я думаю, ему просто тяжело...
— Рома! — резко оборвала его мать мальчика. — Ешь давай, не отвлекайся.
Рома мгновенно замолчал. Но перед этим успел бросить на Лёню короткий взгляд — и в этом детском взгляде было что-то такое, чего Лёня никак не мог расшифровать. Боялся расшифровать.
На подоконнике Жако 2 внезапно шевельнулся. Резко повернул голову к столу, уставился на Лёню своим круглым глазом и приоткрыл массивный чёрный клюв.
— Привет, Рома! — пронзительно выдал он на всю кухню, заставив всех вздрогнуть. — Привет, Рома!
По столу пронёсся короткий вздох облегчения. Мать снисходительно покачала головой — «надо же, артист», — Аня всплеснула руками: «Какой смышлёный попугайчик!», Вадим привычно потянулся обратно к телефону. И только Лёня не улыбался. Он смотрел на птицу, и сердце его ухнуло куда-то в пятки.
Жако 2 выдержал театральную паузу. Снова переступил с лапы на лапу, зафиксировал взгляд на Лёне и выдал в полную силу своих портовых лёгких:
— Получи, свинья!
Тишина на кухне стала такой плотной, что стал слышен ровный, тяжёлый стук старых настенных часов — тех самых, которые покойный отец повесил тридцать лет назад.
— Что он сказал? — переспросила мать, медленно поворачиваясь от плиты.
— Ничего, мам, — быстро пробормотал Лёня, поспешно поднимаясь со стула. — Это... он балуется. Нахватался в магазине от прежних хозяев. Старая привычка.
— Получи, свинья! — ещё громче и отчётливее продублировал Жако 2, с той самой яростной, уставшей интонацией, с которой Лёня вчера расхаживал по своей тёмной кухне. — Получи, свинья! Да пошёл ты! Да пошёл ты!
— Лёня, — мать положила раздаточную ложку на стол. Медленно, с характерным стуком. — Это что ещё за новости?
— Я не знаю, — он почти подбежал к клетке, оглядываясь в поисках какой-нибудь накидки, но под рукой была только чистая праздничная скатерть. — Он из порта... у грузчиков жил. Я сам не знал, что он такое выдаёт...
— Пиво есть? — хрипло поинтересовался Жако 2, и этот звук заставил Вадима окончательно отложить гаджет. — Пиво есть? Получи, свинья!
— Лёня, — подала голос сестра, и в её интонации слышалось даже не привычное осуждение, а глубокая усталость. Та самая, от которой Лёня так отчаянно пытался забаррикадироваться в своей пустой квартире. — Ты что, серьёзно притащил ребёнку птицу, которая матерится как сапожник?
— Я думал, я его переучу, — упавшим голосом произнёс он, понимаю, насколько жалко и глупо это звучит со стороны. — За выходные... Я правда думал...
— Ты всегда думаешь задним умом, — отрезала мать, и в её тоне Лёня уловил самое страшное — глухое равнодушие, надёжно скрытое под усталостью. — И одновременно не думаешь вообще. Жако твой улетел, да? Так бы и сказал. Честно. Хотя бы раз в жизни.
Лёня стоял у подоконников, не зная, куда деть руки. Попугай смотрел на него в упор. В комнате пахло остывающим жиром и уксусом, и Лёня вдруг с отчётливостью понял, что это и есть подлинный запах всей его неприкаянной жизни — всегда чуть прогорклый, остывший, который приходится терпеть просто потому, что деваться больше некуда.
— Да я просто хотел... — начал было он, но запутался в словах.
— Один Рома нормальный! — вдруг негромко, с характерным надрывом выдал Жако 2.
Лёня вздрогнул. Это была фраза, выкрикнутая им ночью на пике отчаяния. Птица воспроизвела её пугающе точно.
Все за столом уставились на Лёню. Обман раскрылся полностью, обнажив не просто подмену птицы, а всю глубину его дурацкого, неуклюжего вранья.
Но попугай не унимался. Почувствовав, что внимание всей комнаты приковано к нему, Жако 2 расправил крылья, перевёл взгляд на Аню, затем на мать и выдал хлёсткую, рваную цепочку из тех обрывков, которые его память намертво зафиксировала вчера в темноте:
— Пора бы уже! Сестра никогда не верит! Когда женишься?! Получи, свинья!
Кухня погрузилась в абсолютный вакуум. Лёня почувствовал, как к горлу подступает тяжёлый, горячий ком. Он смотрел не на мать, не на растерянную Аню. Он смотрел на Рому.
Десятилетний мальчик сидел, не выпуская вилки, и смотрел на своего дядю. И в его глазах не было детской обиды или злости. Там читалось какое-то тихое, взрослое понимание. Такое понимание обычно приходит, когда детство кончается в один миг — в секунду, когда ребёнок окончательно осознаёт, что взрослые вокруг него тоже слабы, тоже отчаянно боятся, врут от бессилия и просто хотят, чтобы их кто-то принимал такими, какие они есть.
— Дядя Лёня, — негромко позвал Рома.
— Да?
— Это ведь не наш Жако, — сказал Рома. Это был не упрёк, а простое подведение черты. — Наш так никогда не говорил. И кольца у него не было.
Лёня открыл рот, чтобы выдать очередную спасительную ложь, сочинить историю про ветеринаров или портовую клинику... но наткнулся на спокойные глаза племянника и понял, что больше не может выдавить ни слова. Хватит.
— Нет, — выдохнул Лёня. — Это не он. Наш Жако улетел в пятницу. Я открыл окно. И он... просто ушёл.
Он замолчал, потому что все его заготовленные оправдания вроде «случайно», «сквозняк», «не заметил» сейчас казались такими же фальшивыми, как этот портовый попугай на подоконнике.
Жако 2 захлопал крыльями, подняв небольшую тучу из пуха, и снова хрипло, по-свойски осведомился:
— Пиво есть?
И в этот самый момент Лёня вдруг коротко, судорожно засмеялся. Не потому, что ситуация была смешной — она была невыносимой. Просто смех оставался единственным способом не закричать и не разбить что-нибудь прямо здесь. Мать посмотрела на него как на умалишённого, Аня брезгливо зашепталась с мужем, призывая собираться домой, а сестра так и сидела, не поднимая головы от тарелки.
А Рома спокойно встал из-за стола. Подошёл к подоконнику и уверенным движением потянул защёлку клетки.
— Рома, не смей, укусит! — прикрикнула было мать, но мальчик не послушал.
Он аккуратно просунул руку внутрь. Жако 2 замер, оценивающе наставил клюв, но, почувствовав спокойную уверенность детских пальцев, осторожно переступил лапами на его руку.
— Ты не Жако, — негромко сказал ему Рома, вынимая птицу на свет. — Но ты тоже нормальный.
Попугай наклонил голову, внимательно разглядывая мальчика своим жёлтым оком.
— Привет, Рома, — тихо, почти без хрипоты отозвался он, словно подстраиваясь под общую тональность.
Лёня замер. Все замерли, даже Вадим застыл с наполовину надетой курткой в дверях кухни.
И тут Жако 2, будто выудив из глубин памяти самый последний, глубоко засевший в нём ночной выкрик Лёни, выдал его голосом, тихо и раздельно:
— Я боюсь, что ты тоже перестанешь меня уважать.
На кухне снова воцарилась тишина. Настоящая, гулкая тишина пустой квартиры, куда наконец-то впустили свежий воздух. Рома стоял с тяжёлой птицей на руке и смотрел на дядю. Лёня стоял напротив, чувствуя себя абсолютно голым перед этой тишиной.
И тогда Рома улыбнулся. Спокойно, тепло, уголками губ. Это была улыбка человека, который всё понял, всё принял и никого не собирается судить.
— Я не перестану, — сказал Рома.
Лёня открыл было рот, но тут же закрыл его. Глаза нестерпимо за щипало — то ли от едкого лукового уксуса со сковороды, то ли от чего-то ещё, чему он панически боялся давать имя, чтобы оно тут же не испарилось, как улетевшая птица.
— Ты не понимаешь... — сипло выдавил он. — Ты ещё малолетний. Ты не знаешь, как это бывает.
— Всё я знаю, — ответил Рома, возвращая попугая на жёрдочку. — Ты всегда думаешь, что я маленький. А я знаю, что ты испугался. И что Жако улетел, знаю. Я всё понял.
Он закрыл дверцу клетки и спокойно вернулся на своё место за столом.
— Бабушка, можно мне картошки? — спросил он как ни в чём не бывало. — А то она совсем остынет.
Мать несколько раз удивлённо моргнула. Аня растерянно переглянулась с мужем. Вадим впервые за весь вечер убрал телефон глубоко в карман брюк.
— Конечно, сынок, садись, — мягко сказала мать, и в её голосе Лёня впервые за долгие годы не услышал привычной колючей брони. — Садись, Ромочка. Лёня, и ты садись к столу. Чего стоишь.
Лёня медленно опустился на стул. Руки заметно подрагивали, и он поспешно спрятал их под столешницу. Жако 2 на подоконнике притих, превратившись в серый силуэт, и лишь изредка поблёскивал глазами.
— Привет, Рома, — едва слышно пробормотал он себе под нос, так, что услышал один только Лёня. А потом, совсем тихо, как бы закрепляя пройденный за день материал, добавил: — Получи, свинья.
И Лёня снова улыбнулся. По-настоящему. Потому что прямо здесь, на этой душной старой кухне, среди людей, которые годами не слышали и не понимали друг друга, до него дошла одна простая, как эта остывающая картошка, мысль.
Птицы не умеют лгать. Они просто возвращают нам наши собственные слова. А вот люди способны выстроить целые баррикады из фальши и разыграть целые похороны, лишь бы не признаваться в собственной слабости. Но иногда именно этот нелепый, абсурдный подлог становится единственным шансом наконец-то сесть рядом и поговорить без масок.
Он взял вилку, подцепил кусок картофеля. Он был едва тёплым, покрытым плотной корочкой, но на удивление вкусным.
— Вкусно, мам, — сказал он вслух.
Мать посмотрела на него долгим, пронизывающим взглядом. Потом едва заметно кивнула — точно так же, как делала в его далёком детстве, когда он приносил ей неуклюжие фигурки из пластилина.
— Знаю, что вкусно, — тихо ответила она. — Сама ведь жарила.
А за окном, где шумел осенний ветер, Жако 2— портовый матерщинник с номером на лапе — тихо, исключительно для себя, пробормотал финальный вопрос:
— Пиво есть?
Ему никто не ответил. Но Лёня поднял глаза и встретился с ним взглядом. И в этом секундном безмолвном контакте человека и птицы, между глупой ложью и запоздалой правдой, промелькнуло странное чувство. Не дружба, нет. Скорее — узнавание. Словно два одиноких существа, привыкших орать в пустоту совсем не то, что у них на уме, наконец встретились в границах одного честного абзаца.
— Нет, — негромко сказал Лёня птице. — Пива нет. Но семечки остались. Полосатые.
Жако 2 слегка присел на жёрдочке, будто поклонился.
— Привет, Рома, — повторил он.
А за оконным стеклом ветер продолжал гнать рваные тучи. Где-то там, в холодной темноте огромного города, летел первый, настоящий Жако — свободный, одинокий, понятия не имеющий, что дома его уже оплакали, заменили и по-своему похоронили. И, наверное, это было к лучшему. Потому что некоторую правду птицам знать ни к чему. А некоторая ложь оказывается нужнее любой правды — особенно если она заставляет тебя наконец остаться дома, сесть за один стол со своими близкими и признать, что ужин был хорош, даже если он давно остыл.
— Дядя Лёня, — позвал Рома, прожёвывая картошку.
— Ага?
— Мы этого попугая тоже Жако звать будем?
Лёня перевёл взгляд на клетку. На блестящее кольцо с цифрой «47». На мальчика, который, зная всю правду, всё равно сидел рядом.
— Нет, — твёрдо сказал он. — У него должно быть своё имя. Мы его попозже придумаем.
— А когда?
— Когда он сам нам его скажет.
Попугай посмотрел на них обоих своим пронзительным жёлтым глазом.
— Получи, свинья, — проскрипел он, но на этот раз как-то мягко, почти ласково.
И Лёня рассмеялся. За столом закатилась смехом сестра. Мать улыбнулась в передник. Даже Вадим, который так и не понял сути интриги, коротко гоготнул за компанию.
Только Рома не смеялся. Он просто смотрел на дядю и понимающе кивал — так кивают старые надёжные партнёры, когда договариваются о чём-то действительно важном, о чём никогда не говорят вслух.
А за окном крепчал ветер, и где-то в темноте, у далёких доков или в чужих дворах, первый Жако кричал что-то своё, птичье — то, что понимали только ветер и глухая ночь. И никто не знал, выживет ли он, услышит ли его кто-нибудь и вернётся ли он когда-нибудь назад. Но, может быть, это было уже не важно. Некоторые истории не требуют обязательного счастливого финала. Им нужно лишь одно — чтобы их наконец-то начали рассказывать вслух. Со всеми ошибками, портовым матом, остывшей картошкой и попугаем, который запомнил слишком много.