Глава пятая.
Анна Осиповна собралась в город. Дочь Ирочка с зятем приехали на машине, зашумели, засобирали вещи: «Мама, хватит, осень уже, сыро, в деревне холодно». Старушка сначала упиралась: «А как же дом? А как же печь? А как же Саша?» Но дочь была твёрда: «Дом законсервируем, Саша сосед, не пропадёт. А ты болеть будешь — кто за тобой тут ухаживать станет? У Надежды своя семья, ей некогда по сугробам к тебе бегать».
Позвали Надежду. Рассчитались — Ирочка сунула в руку конверт с деньгами, поблагодарила: «Спасибо вам, Надежда Петровна, за маму нашу, что присматривали и помогали. Если б не вы — мы бы не знали, что делать». Надежда отнекивалась, но деньги взяла — к школе девчонкам, на сапоги осенние.
Анна Осиповна её обняла — сухонькая, легкая, глаза на мокром месте. И передала наказ:
— Наденька, милая, ты уж передай Александру, соседу моему. Ключи от моей половины. Пусть присматривает, топит раз в неделю. А я в кладовке банки с вареньем оставила — ему отдай, он любит малиновое. И в шкафу полотенца свежие — ему, ему. И ещё... — она помолчала, что то подумала но вслух не сказала — .Дом без хозяйки быстро скучать начинает.
Надежда кивнула, взяла связку ключей. И пошла домой пешком — не поехала на велосипеде, шла медленно, переваривала. Середина недели Александра в деревне нет — он в городе, на работе. «Передам в субботу, — решила Надежда. — Как всегда приедет».
Эти дни Надежда прожила словно на иголках. И сама себя не понимала: чего трясётся? Чего боится? Передать ключи — великое ли дело? А сердце нет-нет да ёкнет.
Настала суббота. Надежда накормила девчонок, управилась по хозяйству, села на велосипед и поехала в соседнюю деревню. Утро стояло сереньким, без дождя, но без солнца. В доме Анны Осиповны было тихо и пусто — ставни наглухо закрыты, дверь на замке. Банный дух не витал — печка стылая.
Надежда постояла на крыльце, перевела дух. И пошла к соседней половине — к Александру.
Дверь была приоткрыта, и слышно было, как за стеной тихо играет радио. Она постучала костяшками — не громко, так, обозначить себя.
— Есть кто? Александр?
Изнутри — шорох, и голос чуть растерянный:
— Да-да, заходите, не заперто.
Она толкнула дверь и вошла.
Комната оказалась небольшая, но чистая. Печка-голландка, стол с клеёнкой, книжный шкаф, забитый книгами журналами. На подоконнике — герань в горшке. И на старом кожаном диване — Александр. Лежал, вытянувшись, в домашней трикотажной кофте, в тапочках, в тех же очках. В руках — Роман - газета, заложенная пальцем.
Увидел Надежду — и вскочил так резко, что журнал шлёпнулся на пол.
— Ой! Надежда! Я не ожидал... — Он засуетился, поправил очки, которые съехали на нос, потом рукой — по волосам, пригладил взлохмаченный затылок. — Вы проходите, проходите, я сейчас... чайку сварганю. У меня и печенье есть, и пряники мятные..
Он заметался по комнате — к плите, к чайнику, к полке с чашками. Надежда смотрела на него и чувствовала, как где-то в груди начинается глухая, тягучая дрожь. Не от холода. От чего-то другого.
— Александр, не надо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я на минуту. Анна Осиповна передала. Вот ключи от её половины, вы присмотрите . Варенье вам — малиновое в кладовке. И полотенца в шкафу. И наказывали не забывать.
Она выложила на стол ключи. И отступила на шаг к двери.
— Ну, я пойду.
Александр обернулся, замер с чайником в руке.
— Как пойдёте? Надежда, ну посидите же хоть пять минут. Вы с дороги, я ещё толком не видел вас...
— Некогда, — отрезала она и схватилась за ручку двери.
Внутри всё кричало: беги. Потому что она поняла — останься она здесь, на этой кухне, за этим столом, с ним одним, — и случится то, чего она боялась больше всего на свете. Не того, что он сделает что-то плохое. Нет. Она боялась себя. Потому что пять лет — пять долгих, пустых, сухих лет — она жила без мужчины. Без его голоса в доме. Без его дыхания рядом. Без его рук. Одна.
И теперь, когда этот тихий, застенчивый, с вечно съезжающими очками человек смотрел на неё с такой надеждой и такой робостью, в ней вдруг проснулось что-то звериное, бабье, давно забытое. Желание. Не просто «хорошо бы мужика в дом», а острое, до дрожи в коленях, до комка в горле — хочу, чтобы обнял, чтобы прижал, чтобы не отпускал.
И это было страшно. Страшнее, чем тащить мешки с картошкой. Страшнее, чем хоронить мужа. Потому что там она знала, что делать: терпеть, работать, молчать. А тут — не знала. Как вести себя? Как быть слабой? Как позволить себе хотеть?
Она уже открыла дверь, когда Александр окликнул её :
— Надежда! Постойте!
Она замерла, не оборачиваясь.
— Волнушки, говорят, пошли. В роще за логом, — голос его звучал спокойно, но она чувствовала, как он боится её отказа. — Давайте завтра... сделаем вылазку на мотоцикле? За волнушками. Я всё равно в лес собирался. Вы грибы любите? А девчонкам будет радость.
Она стояла на пороге. Сквозняк гулял по её волосам. Сердце колотилось где-то в горле.
Надо сказать «нет». Надо развернуться и уйти. Нельзя. Опасно. Себя не удержать.
Она повернула голову и посмотрела на него — на пороге своей половины, в растёгнутой кофте, с чайником в руке и такой растерянной, такой открытой улыбкой, что у неё всё перевернулось внутри.
— Завтра? — переспросила она. Голос сел, стал хриплым.
— Завтра, — подтвердил он. — К обеду. Я заеду. Если вы не против.
Надежда молчала целую вечность. Потом сказала:
— Не к обеду. С утра. Сразу после, как скот на пастбище провожу.
И, не дожидаясь ответа, вышла, притворила за собой дверь и зашагала прочь, сжимая руль велосипеда так, что побелели костяшки.
Она шла пешком, ведя велосипед рядом, и повторяла про себя: «Что я делаю? Зачем согласилась? Господи, страшно-то как». И тут же, вопреки страху, чувствовала, как внутри, где-то глубоко, под слоем усталости и горя, прорастает маленький, зелёный, отчаянный росток. Надежда. .
(продолжение следует)