Глава шестая. Москва
Курсор мигает. Экран ноутбука по-прежнему слепит глаза, а виски в кружке «Лучший дедушка» уже на самом донышке. Пальцы сводит судорогой. Смотрю на строчку про Тулу и понимаю: это был последний рубеж, за которым кончилось детство. Дальше была Москва.
Ведь ехал туда как завоеватель. Думал: если сломал волю рыночного спекулянта на перроне, то и столица рухнет к ногам. Какая же глупость.
В сентябре семидесятого Москва встретила меня не цветами, а оглушительным, яростным грохотом. Когда вышел из дверей Курского вокзала, показалось — на меня рухнуло небо. После тихой, пропахшей мазутом и речной сыростью Тулы здесь всё двигалось со скрежетом и воем. Мчались потоки машин, текли бесконечные толпы людей, бегущих куда-то с серыми, застывшими лицами, не глядя друг на друга. Высотки давили сверху, казались неприступными крепостями.
Кружилась голова от запаха бензина, асфальта и чужих столичных духов. Стоял посреди площади с фанерным чемоданчиком, в отцовском пиджаке, перешитом матерью, и чувствовал себя песчинкой, которую этот город сейчас просто раздавит и не заметит.
Записка Мессинга жгла карман — верил в неё как в партийный билет. Нашёл Москонцерт, поднялся по гулкой лестнице. В кабинете пахло дорогим табаком и кожей. Напротив сидел чиновник — Илья Шмулевич, с грузным лицом и усталыми, всевидящими глазами. Он долго вертел в пальцах листок, затем поднял взгляд. Тяжёлый, чиновничий взгляд, который за секунду взвесил и мой фанерный чемодан, и мои истоптанные тульские ботинки, и всю мою провинциальную спесь.
— Мальчик, — сказал он глухо. — Мессинг у нас один. Второго не будет. Тебе сколько? Семнадцать? Иди подрасти.
Попытался натянуть ту самую струну между глаз, заставить его взять ручку и подписать приказ. Но Шмулевич даже не моргнул. Он смотрел на меня как на надоедливую муху. Броня из циркуляров, отчётов и столетней советской уверенности оказалась толще моего тульского гипноза. Я для него не существовал.
На улице в горле встал сухой колючий комок. Мир рушился.
Мессинг принял меня на Новопесчаной. Был в домашнем халате, уставший. Выслушал, хмыкнул и покачал головой.
— Москва не верит слезам, Борис. Она верит дипломам. Поступай в ГУЦЭИ, на эстрадное отделение. Там научат дышать, держать зал. А там видно будет.
В училище меня взяли чудом — помог звонок Мессинга. И начался ад.
Кругом были яркие, уверенные в себе москвичи. Акробаты крутили сальто, жонглёры подбрасывали кольца. А я ходил по коридорам — зажатый, испуганный. Каждый выход на сцену становился пыткой. Куда делась моя власть? Где тот Борис, который управлял людьми? Оказалось, без реквизита бабы Поли и без эффекта неожиданности я — просто косноязычный парень.
Ночами в общежитии, пока соседи-клоуны спали, сидел у окна, смотрел на далёкие огни и шептал: «Я смогу. Заставлю вас всех смотреть на меня». Начал тренироваться тайно. Перестал давить гипнозом — учился наблюдать. Метод бабы Поли стал моей единственной защитой.
А к октябрю в нашей группе появилась Лиза — студентка с отделения эксцентрики, моя первая, сумасшедшая, пугающая любовь. Она совсем не походила на тульских девчонок, была соткана из какого-то другого, космического материала. Тонкая, как ивовый прут, с мальчишеской стрижкой, обнажавшей хрупкую шею, она двигалась по коридорам так, словно под ней был не заплёванный линолеум, а натянутый канат. Огромные глаза цвета тульского неба после грозы, нелепые огромные штиблеты, полосатые гетры — и при всем этом она оставалась пугающе красивой.
Она не боялась моего взглядового натиска — она его ломала. Каждый раз, когда пытался натянуть ту самую нить, Лиза делала гримасу, подмигивала или в долю секунды вытаскивала из кармана поролоновый нос. Против этого тотального абсурда «дикая воля» оказывалась бессильна. Нельзя загипнотизировать того, кто над тобой откровенно смеётся. Она защищалась иронией, и эта броня была покрепче, чем у Шмулевича.
Впервые попытался «считать» её в буфете. Они сидела за угловым столиком, ковыряла остывшую сосиску. Сел напротив, поймал её взгляд и сжал струну между глаз. Искал уязвимость: гнильцу, страх, дешёвку — всё, чему баба Поля учила.
Лиза не ответила на вызов — посмотрела прямо, спокойно, с лёгким прищуром. Струна внутри моей головы зазвенела и лопнула. Пустота. Идеальная маска профессионального мима — Лиза сама умела управлять каждым мускулом своего лица, и в эту крепость мне входа не было.
— Не тяни шею, Нечаев, — тихо сказала она. Голос с хрипотцой, глубокий, совсем не девчоночий. — Фокусы свои на первокурсниках тренируй. Они глупые, сразу верят.
Встала и ушла. Остался сидеть с пылающими ушами. Моё эго растоптали окончательно. Испугался её — и в ту же секунду понял, что пропал.
— Скучный ты, Нечаев, — сказала она позже, когда мы отрабатывали парные этюды. — В тебе лёгкости нет. Всё время кого-то победить хочешь, подчинить. А на эстраде побеждает тот, кто умеет казаться дураком. Ты умеешь быть дураком, Боря?
Не умел. Быть дураком для меня означало признать слабость, сдаться, вернуться на сундук в коммуналку. Злился на неё, но эта злость была густо замешана на обожании.
Мы начали встречаться. Странная пара: зажатый, играющий в великого мага провинциал и она — открытая, циничная, смеющаяся надо всем. Не понимал, зачем нужен ей. Потом догадался: Лизу занимала возможность разгадывать меня, как головоломку. Ей хотелось нащупать под моей маской «магистра» живого человека.
Она первая поцеловала меня — в пустом классе после репетиции, где пахло опилками и старыми кулисами. Стоял и не знал, куда деть руки, а она засмеялась:— Ты даже целоваться боишься. Всего боишься, Боря. Кроме одного — власти. А власть без смеха — это тирания. И ты будешь тираном, если не научишься смеяться над собой.
Не научился. Ни тогда, ни потом.
В декабре случилось то, что всё сломало. На зачёте по пластике готовил этюд «Великий маг и скептик» — смешной, самоироничный номер. Лиза помогала его придумывать, буквально за руку вытаскивая меня из пафоса.
Вышел на сцену, сделал пару пассов и вдруг заметил в четвёртом ряду Шмулевича — того самого чиновника из Москонцерта. Он пришёл посмотреть на выпускников, и в его глазах читалось всё то же скучающее, брезгливое любопытство. Он смотрел на меня и словно без слов говорил: «Ну давай, удиви Систему, мальчик».
Текст вылетел из головы. Руки опустились. Стоял, открывая рот, как вытащенная на берег рыба. В зале засмеялись — но не той лёгкой комедийной радостью, которой хотела Лиза, а уничтожающим, позорным смехом. Мастер стукнул палкой по столу:
— Нечаев, сцена не терпит пустоты! Импровизируй!
Не мог. Воля, гипноз, наблюдательность — всё рассыпалось в прах. Потому что увидел себя его глазами: не великого мага, а нелепого, жалкого парня в дешёвом пиджаке, который тщетно пытается казаться кем-то другим.
Шмулевич ушёл, не дождавшись финала. Зачёт завалил, получив «неуд» и предупреждение об отчислении.
Вечером сидел в пустом учебном манеже. Лиза пришла, села рядом. Долгий час молчала, потом обронила:
— Ты слишком умный для сцены, Боря. И слишком трусливый для правды.
— Спасибо, — криво усмехнулся в ответ.
— Не обижайся. Я тебя не бросаю. Просто ты создан не для этого. Умеешь читать людей, давить на больное, давать надежду там, где её нет. Это не искусство, Боря. Это ремесло. И оно хорошо оплачивается.
— Предлагаешь стать шарлатаном?
Она посмотрела на меня долгим взглядом — без жалости, без презрения, скорее с глубокой, взрослой усталостью. Она поняла, что я сломался.
— Предлагаю тебе перестать врать себе, — ответила она. — Ты им уже стал. Просто ещё денег не брал. Но возьмёшь.
Она поцеловала меня в щёку и ушла. Через месяц Лиза забрала документы из училища и перевелась в Ленинград, к отцу. Мы больше не виделись. Думаю, она просто не хотела смотреть, как я начну падать в эту бездну.
Меня не отчислили — дали шанс пересдать. Но внутри я уже всё понял. Лиза оказалась права. Её слова оседали в душе, как тяжёлая ртуть: «Ты уже стал шарлатаном. Просто ещё денег не брал».
И тогда принял решение: буду брать.
Не сразу, конечно. Сначала доучился кое-как, получил диплом. Выступал в провинциальных домах культуры, в мрачных заводских клубах — крутил «сеансы гипноза» и «психологические опыты». Зрители смеялись, но многие — верили. Смотрел на них со сцены и вспоминал бабу Полю: «Люди, Боря, они как на ладони. Сами про себя всё расскажут».
Страх, что меня раскусят, исчез. Пришло чёткое понимание: люди жаждут обманываться. Им необходимы надежда, тайна, чудо. И я могу им это продать. Шмулевич не пустил меня на большую цену? Что ж, я создам свою сцену. В их собственных головах.
Курсор мигает. Смотрю на экран и сквозь пелену лет вижу её веснушки. Лиза не дожила до девяностых — говорят, сгорела от рака в Ленинграде. Так и не позвонил, не приехал. Трусил. Как всегда. Боялся, что она посмотрит на «ясновидящего Бориса» своим чистым взглядом и снова рассмеётся.
Если бы тогда послушался её — не про шарлатанство, а про смех... Если бы научился смеяться над собой, может, стал бы настоящим артистом. Или просто остался человеком.
Но выбрал бархатный плащ и дешёвый хрустальный шар. И теперь плачу за этот выбор. Не деньгами — тем, что гораздо дороже.
Курсор мигает. В кружке пусто. Пора заканчивать. Или продолжать? Ещё не решил.
Ниже по ссылке все вышедшие на данный момент главы: