— Ты знаешь, я всё обдумал, — Олег аккуратно промокнул губы бумажной салфеткой, сложил её пополам и положил рядом с тарелкой. — Я ухожу к матери.
Таня замерла с вилкой в руке. Кот Маркиз, сидевший на соседнем стуле, поднял голову и посмотрел на Олега с тем же выражением, с каким обычно смотрел на пылесос.
— В каком смысле уходишь, — спросила Таня спокойно. — Прямо сейчас.
— Прямо сейчас, — подтвердил Олег. — Я долго думал. Созревал. Ты же знаешь, я человек терпеливый.
Таня положила вилку. Котлеты с кабачком лежали на тарелке, от них ещё шёл пар. Она потратила на них почти час после работы. Сначала натёрла кабачок на мелкой тёрке, отжала лишнюю влагу, смешала с фаршем, добавила лук, чеснок, чуть паприки. Олег всегда говорил, что паприка это лишнее. Что котлеты должны быть без этих новомодных штучек. Что мать делает проще и получается сочнее.
— Причина какая, — спросила Таня.
Олег вздохнул. Вздох у него получился долгий и обречённый, как у человека, которому приходится объяснять прописные истины.
— Котлеты, — сказал он и указал вилкой на её тарелку. — Ты опять намешала туда кабачок. Я же сто раз говорил, Таня. Нормальная еда не требует этих овощных добавок. Котлеты это мясо. Мясо и лук. Ну хлеб размоченный, ладно. Но кабачок. Зачем ты упорно кладёшь кабачок. Я тебе десять раз говорил. Двадцать раз. Ты не слышишь.
Таня посмотрела на свои котлеты. Они были румяные, круглые и пахли очень вкусно. Она ещё утром думала, что вечером будет рисовать, а перед этим поест нормально, с острым кетчупом. Но Олег не любил острый кетчуп. Олег вообще не любил ничего острого. От острого у него, по его словам, начиналась изжога, хотя Таня ни разу не видела, чтобы он эту изжогу действительно испытывал.
— Ты уходишь к матери из-за кабачка в котлетах, — уточнила Таня.
— Не только, — Олег поднялся из-за стола. — Это системная история. Ты не умеешь готовить нормальную еду. Ты не слышишь мои просьбы. Мама всегда ждёт меня, она знает, что мне нужно. У неё и суп на мясном бульоне, и второе без этих твоих экспериментов. Она меня понимает.
Таня молчала. Маркиз спрыгнул со стула и потёрся о ногу Олега.
— Кота я забираю, — добавил Олег. — Ему тоже нужен нормальный уход. Ты вечно забываешь купить ему правильный корм. Мама знает, какой корм покупать. И вообще, ты ещё осознаешь свои ошибки. Я даю тебе время.
Он вышел в прихожую. Таня услышала, как он достаёт переноску для кота, как расстёгивает молнию. Маркиз недовольно мяукнул. Кот не любил переноску и ассоциировал её исключительно с поездками к ветеринару.
— Таня, где ключи от квартиры, — крикнул Олег из прихожей.
— На крючке, — ответила она.
— Я свои забираю, — сообщил он. — Это мои ключи. Я за них платил, когда дубликат делал.
Таня поднялась. Подошла к прихожей и прислонилась плечом к дверному косяку. Олег уже застегнул переноску, надел ботинки, свою серую ветровку и теперь стоял с ключами в руке. Он посмотрел на неё оценивающе. Так смотрят на вещь, которую собираются оставить в комиссионном магазине, но ещё не решили, не продешевили ли.
— Не плачь, — сказал он. — Я знаю, тебе сейчас сложно. Но это для твоего же блага. Может быть, через пару недель ты поймёшь, что я был прав. Мать говорит, ты просто не привыкла к семейной жизни.
Таня не плакала. Ей было странно. Внутри что-то молчало и не хотело отзываться на его слова.
— Ладно, — сказала она.
— Ладно, — повторил Олег. — Вот и поговорили. Маркиз, не ори. Скоро будем у бабушки.
Он открыл дверь, вышел на лестничную клетку и аккуратно прикрыл дверь за собой. Таня постояла ещё немного, глядя на коричневый дерматин двери. Потом вернулась на кухню. Котлеты остыли. Она села за стол, взяла вилку и съела одну. Потом вторую. Котлеты были отличные. Кабачок давал им мягкость и лёгкую сладость, которую не перебивала даже паприка. Она доела всё, вымыла тарелку и пошла в комнату.
В комнате было тихо. Очень тихо. Телевизор молчал, потому что Олег всегда включал его на новости в это время. Радио молчало. На журнальном столике не лежали его носки, потому что он бросил их в стирку перед уходом. Или нет. Таня заглянула под столик. Носки лежали там. Серые, с небольшим катышком на пятке. Значит, не бросил. Просто оставил как обычно.
Она взяла носки и положила в корзину для белья. Потом огляделась. Квартира была небольшая, двухкомнатная, в старом кирпичном доме на пятом этаже. Они жили здесь уже почти пять лет. Таня переехала к Олегу через полгода после знакомства, потому что так было удобнее, и её мама к тому времени как раз уехала в другой город к сестре. Квартира досталась Тане от бабушки, и Олег всегда говорил, что планировка странная, комнаты маленькие, а кухня вообще никуда не годится. Но жил.
Таня подошла к окну. Во дворе горели фонари, желтоватый свет падал на старый тополь у подъезда. Где-то лаяла собака. В соседнем доме светились окна. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз сидела у этого окна просто так, без дела, и не смогла. Обычно вечером нужно было готовить ужин. Или проверять, купил ли Олег корм для Маркиза. Или обсуждать его рабочие вопросы, хотя работала она тоже, и её рабочие вопросы обсуждать было как-то не принято.
Таня работала иллюстратором в небольшом издательстве. Это была удалённая работа, что Олег называл «ну ты же всё равно дома сидишь». Она рисовала обложки для детских книг, иногда иллюстрации для журналов и даже несколько раз делала открытки для городских ярмарок. Ей нравилось. Акварель, тушь, иногда цветные карандаши. Олег говорил, что это мазня и баловство, а серьёзные люди в тридцать три года должны думать о пенсии и накоплениях.
Тридцать три. В этом году ей исполнилось тридцать три. День рождения прошёл тихо, Олег подарил ей новую сковороду с керамическим покрытием и сказал, что на старой всё пригорало из-за неё, а не из-за покрытия. Подруги, Лида и Алла, подарили краски и хорошую акварельную бумагу. Олег тогда хмыкнул и сказал что-то про деньги на ветер.
Таня села на диван и взяла телефон.
— Лида, привет. Олег ушёл.
— В магазин, — спросила Лида.
— К матери. Насовсем. Из-за котлет с кабачком.
В трубке повисла пауза. Потом Лида хмыкнула.
— Подожди. Я поставлю чайник. Рассказывай по порядку.
Лида была Таниной подругой ещё с института. Они вместе учились на художественно-графическом факультете, вместе снимали квартиру на последнем курсе и вместе переживали первые рабочие неудачи. Лида была чуть старше, ей недавно исполнилось тридцать пять, она работала дизайнером в мебельной компании и растила сына-девятиклассника без мужа. С мужем она развелась давно и теперь относилась к мужчинам с философским спокойствием.
Таня пересказала ей сцену за ужином. Про кабачок. Про то, что Олег созревал. Про кота. Про ключи. Лида слушала молча, иногда делая глоток чая.
— Значит, котлеты, — сказала она наконец. — А я всё думала, что станет последней каплей. Думала, носки. Или его замечания про твою работу. Или то, что он пятый год обещает починить кран на кухне и не чинит.
— Кран он не чинит, да, — согласилась Таня. — Но я привыкла.
— Вот это и страшно, Таня. Ты привыкла. Ты привыкла к тому, что твою еду критикуют, твою работу называют мазнёй, твои желания задвигаются на потом. Ты пять лет привыкала. А теперь он ушёл, и тебе странно. Правильно странно. Потому что исчез шум.
Таня задумалась. Шум. Да, наверное, это было похоже на шум. Постоянный, негромкий, но непрекращающийся. Как старый холодильник, который то включается, то выключается, но всё равно издаёт свой звук где-то на заднем плане.
— Что мне теперь делать, — спросила Таня.
— Для начала выспаться, — сказала Лида. — Потом позавтракать тем, что ты любишь. Потом позвонить Алле. И жить дальше. Ты же не думаешь, что он ушёл навсегда.
— Он сказал, что уходит к матери.
— К матери он уходит, когда ему нужен комфорт, — хмыкнула Лида. — Но комфорт у матери это особая штука. Там кормят, но контролируют. Он вернётся. Когда поймёт, что мать не даёт ему дышать так, как давала ты. И тогда тебе придётся решать. Но это будет потом. А сейчас иди спать. И не накручивай.
Таня попрощалась и положила телефон. В квартире было очень тихо. Она вдруг поняла, что может лечь спать прямо сейчас, хотя обычно ещё час ждала, пока Олег досмотрит свои передачи, потому что спать при включённом телевизоре не могла. Она пошла в спальню, разобрала постель и легла. Окно было приоткрыто, с улицы тянуло прохладой. Она закрыла глаза и вдруг осознала, что ей не нужно думать, правильно ли она лежит и не мешает ли ему. Кровать была вся её.
Она заснула быстро. Спала без снов.
Утром Таня проснулась от того, что в квартире было тихо. Обычно утро начиналось с того, что Олег гремел на кухне, искал чистую чашку, потом вспоминал, что чистой чашки нет, и начинал громко обсуждать это обстоятельство с самим собой. Иногда он заглядывал в спальню и спрашивал, почему она не помыла посуду вечером. Таня всегда мыла посуду вечером, но за ночь одна чашка каким-то образом становилась грязной. Она подозревала, что Олег пил ночью кефир.
Сегодня никто не гремел. Таня полежала немного, глядя в потолок. Потом встала и пошла на кухню. Кухня была чистая, ни одной грязной чашки в раковине. Она сварила себе кофе, достала из холодильника вчерашние котлеты и разогрела их на сковороде. Потом вспомнила, что у неё в шкафу стоит острый кетчуп, который Олег называл «химией», и достала его. Полила котлету сверху. Откусила. Было остро и вкусно. Очень остро, так что на глазах чуть выступила влага. Она зажмурилась от удовольствия.
За завтраком она набрала Аллу. Алла была второй подругой, они познакомились на работе три года назад. Алла работала редактором в том же издательстве и иногда подкидывала Тане заказы. Ей было тридцать четыре, она была замужем, но в браке держалась независимо и имела на всё своё мнение.
— Он ушёл, — сказала Таня, дожёвывая котлету. — Олег. К матери. Из-за кабачка в котлетах.
Алла выслушала молча. Потом присвистнула.
— Ну наконец-то.
— В смысле.
— Таня, я три года смотрю на это и молчу, — сказала Алла. — Три года. Ты приходишь на встречи и рассказываешь, что он опять раскритиковал твои рисунки. Что он запретил тебе участвовать в ярмарке, потому что это несерьёзно. Что он требует отчитываться, сколько ты потратила на бумагу. Я молчала, потому что ты не спрашивала моего мнения. Но теперь спросила. Я считаю, что тебе повезло.
— Он забрал Маркиза, — сказала Таня.
— Кота жалко, — согласилась Алла. — Но кот это кот. Он привыкнет. А ты представь, что ты теперь можешь делать всё что хочешь. Ты можешь поехать на выходные в другой город и рисовать там набережную. Ты можешь завести ещё одного кота. Ты можешь есть острую еду на завтрак, обед и ужин. Ты можешь включить музыку, которую он не переносит.
Таня задумалась. Олег не переносил джаз. Говорил, что это какофония. А Таня любила джаз. У неё даже была подборка старых записей, которые она включала только в наушниках, когда его не было дома.
— Я могу включить джаз, — сказала она вслух.
— Включи, — сказала Алла. — И не выключай. А вечером приходи ко мне, посидим. Только без страданий. Страдания по Олегу это растрата нервных клеток на существо, которое ушло из-за котлет.
Таня попрощалась и нажала отбой. Потом нашла в телефоне плейлист «Вечерний джаз» и включила на кухонной колонке. Саксофон зазвучал мягко и немного печально. Таня допила кофе и пошла в комнату. Там, в углу, стоял её рабочий стол с планшетом, красками и бумагой. Раньше он стоял у окна, но Олег сказал, что свет мешает ему смотреть телевизор, и стол передвинули в угол. Теперь Олега не было. И телевизора, который он смотрел, тоже, потому что телевизор был его, и он забрал его с собой. Таня не сразу заметила, что тумбочка в углу опустела. Видимо, Олег вынес технику утром или ночью, когда она спала. Или у него был второй комплект ключей, о котором она не знала.
Она подошла к столу. Перетащила его обратно к окну. Свет из окна упал на белую поверхность, и сразу стало видно, сколько пыли скопилось в углу. Таня взяла тряпку и протёрла стол. Потом расставила краски. Они стояли в деревянной коробке, которую ей подарила мама ещё в студенчестве. Некоторые тюбики почти кончились, их нужно было заменить. Она взяла один, ультрамарин, и выложила на палитру каплю. Синий растекался по белому, смешиваясь с каплей воды. Таня взяла кисть и провела первую линию.
Она рисовала почти час. Вспомнила про работу только когда зазвонил телефон. Редактор из издательства уточнял про обложку для новой книги. Таня ответила, что всё сделает к сроку, и вернулась к рисунку. На бумаге распускался синий цветок. Какой-то фантастический, не существующий в природе. Она смотрела на него и чувствовала что-то странное. Не радость. Но какое-то спокойствие. Будто внутри расправилась пружина, которая была сжата пять лет.
День прошёл тихо. Она работала, потом приготовила себе обед. Суп с фрикадельками. Фрикадельки получились не очень ровные, но Тане было всё равно. Она съела суп, добавив в тарелку свежую зелень, которую Олег называл «веником». Потом вымыла посуду и легла на диван с книгой. Книгу она не читала уже полгода, потому что Олег считал чтение художественной литературы пустой тратой времени. Он читал только новости и статьи про инвестиции.
Вечером она пошла к Алле. Алла жила через два квартала, в новом доме. Квартира у неё была светлая, с большими окнами и минимумом мебели. Алла считала, что мебель должна быть функциональной, а не красивой, и спорила с мужем по этому поводу регулярно. Муж, Сергей, относился к спорам философски и обычно соглашался.
— Заходи, — Алла открыла дверь, держа в руке чашку. — У нас сегодня пирог с вишней. Сергей пёк.
— Сергей печёт, — уточнила Таня, разуваясь.
— Сергей печёт, — подтвердила Алла. — Потому что я не умею, а он любит. У нас равноправие, знаешь ли.
Они прошли на кухню. Сергей действительно стоял у плиты и ловко перекладывал пирог на блюдо. Пирог пах вишней и ванилью. Таня вдруг вспомнила, что Олег никогда не пёк. Олег вообще считал, что кухня это женское пространство, а мужчина туда заходит только поесть и покритиковать.
— Ну рассказывай, — Алла уселась за стол и подвинула Тане чашку с чаем. — Как ощущения.
— Странно, — сказала Таня. — Я думала, будет больно. Или обидно. Или страшно. А мне спокойно. Как будто выключили дрель за стеной, которая сверлила пять лет.
Алла кивнула.
— Это называется облегчение. Ты просто пока не веришь, что оно настоящее. Боишься, что дрель снова включат.
— Он сказал, что даёт мне время осознать ошибки.
— Конечно, сказал, — Алла усмехнулась. — А ты осознала.
— Нет, — Таня отпила чай. — Я не осознала. Я вообще не понимаю, о каких ошибках речь. О кабачке. О том, что я не спрашиваю его разрешения, когда покупаю краски. О том, что я иногда хочу побыть одна. Это ошибки.
— Для него да, — сказал Сергей, садясь рядом. — Для него ошибка это когда ты делаешь что-то не так, как он хочет. Он меряет мир от себя. Ты должна подходить под его лекала. А лекала эти ему нарисовала мама ещё в детстве.
— Сергей у нас психолог-самоучка, — хмыкнула Алла. — Но в целом прав. Твой Олег классический маменькин сынок. Ему нужна женщина, которая будет продолжать мамину линию. Готовить как мама, заботиться как мама, слушаться как мама. Но при этом, в отличие от мамы, не иметь права голоса.
— Мама имеет право голоса, — заметила Таня. — Олег её слушается во всём. Она говорит, какой корм покупать коту. Она говорит, что я должна готовить. Она говорит, что я мало зарабатываю.
— А ты никогда не задумывалась, почему ты пять лет слушала, что говорит мама Олега, — спросила Алла. — Она тебе кто.
Таня задумалась. Действительно. Тамара Петровна, мать Олега, была женщиной властной и громкой. Она приходила в гости раз в месяц и каждый раз проводила инспекцию. Проверяла холодильник, нюхала кастрюли, заглядывала в шкафы. Находила пыль на антресолях и многозначительно качала головой. Таня после её визитов чувствовала себя двоечницей, которую вызвали к доске.
— Она никто, — сказала Таня. — Просто мать Олега.
— Вот и всё, — Алла придвинула к ней тарелку с пирогом. — Ешь. Пирог вкусный. И не думай о Тамаре Петровне. Думай о том, что завтра суббота и ты можешь проспать до полудня.
Таня съела кусок пирога. Пирог действительно был вкусный, с кисловатой вишней и сладким тестом. Она подумала, что надо попросить у Сергея рецепт. И испечь как-нибудь самой. Для себя.
Она вернулась домой около десяти вечера. Квартира встретила её всё той же непривычной тишиной. Таня походила по комнатам, включила свет везде, где можно, а потом выключила и оставила только торшер у дивана. Она села на диван и огляделась. На стене висела её старая акварель в рамке. Пейзаж с рекой и берёзами, который она нарисовала ещё до знакомства с Олегом. Он всегда говорил, что картина мрачная и её надо снять. Она не снимала.
Сейчас, в мягком свете торшера, акварель выглядела хорошо. Немного по-осеннему, но не мрачно. Скорее задумчиво. Таня подумала, что давно не рисовала пейзажи. Только обложки для книг, где всё по техническому заданию. Может быть, завтра съездить в парк и порисовать с натуры. Раньше она не могла, потому что Олег не любил, когда она уходит на весь день. Ему нужно было, чтобы она была дома, под рукой. На случай, если ему что-то понадобится.
Она встала, достала из шкафа старый этюдник и поставила его у двери, чтобы не забыть.
Прошла неделя. Таня жила одна и понемногу привыкала. Она переставила мебель в спальне так, как ей всегда хотелось. Она купила новые шторы, светлые, с цветочным рисунком, которые Олег называл «деревенскими». Она стала готовить то, что любила сама. Острые супы, овощные рагу с пряностями, рыбу под маринадом. Она записалась на онлайн-курс по акварельной иллюстрации, который давно хотела пройти, но не могла, потому что Олег говорил, что это пустая трата денег. Курс стоил недорого, и Таня оплатила его из собственных средств.
Денег, кстати, стало хватать больше. Таня всегда зарабатывала нормально, но бюджет уходил на «общие нужды», под которыми понимались в основном нужды Олега. Новый телефон для него, хорошие ботинки для него, абонемент в спортзал для него. Она пересчитала свои расходы и поняла, что теперь может откладывать на отпуск. Давняя мечта поехать в Плёс и рисовать там Волгу перестала казаться несбыточной.
Лида зашла в гости в среду вечером. Она оглядела квартиру, новые шторы, переставленный стол у окна и одобрительно кивнула.
— Квартира стала похожа на тебя, — сказала она. — Раньше она была похожа на склад вещей Олега. А теперь у неё появилось лицо.
— Я купила цветы, — Таня показала на подоконник, где стояли три горшка с фиалками. — Олег говорил, что цветы собирают пыль.
— Олег говорил много глупостей, — Лида села на диван. — Ты уже слышала новости про него.
— Нет. А что.
— Мне рассказала Лена, — Лида замялась. — Ты же знаешь, Лена работает в той же конторе, что и Олег. Она говорит, он ходит злой и жалуется на мать.
Таня села рядом.
— Жалуется. На что.
— Говорит, мать его контролирует. Будит в семь утра, потому что завтрак должен быть по расписанию. Заставляет есть первое, второе и компот. Не разрешает смотреть телевизор после одиннадцати. Сказала, что кот слишком много гуляет по квартире и линяет, и теперь кот сидит в коридоре.
— Маркиз, — Таня вздохнула. — Бедный Маркиз.
— Маркиз толстеет, — продолжала Лида. — Тамара Петровна считает, что кота надо кормить плотно, и даёт ему кашу с рыбой. Кот отказывается, но потом ест, потому что голодный. Олег пытался возражать, но мать сказала, что она лучше знает, как ухаживать за животными.
Таня представила Маркиза, сидящего в коридоре, с миской каши, и ей стало грустно. Маркиз был котом с характером. Он любил свободу, любил сидеть на подоконнике и смотреть на птиц, любил спать у Тани в ногах. У Тамары Петровны ему явно было несладко.
— А Олег что.
— Олег пытается с ней спорить, — Лида усмехнулась. — Но спорить с матерью он не умеет. Он привык, что ты со всем соглашалась. А мать требует подчинения. У них там война на кухне. Тамара Петровна говорит, что он неблагодарный сын, а он говорит, что она душит его заботой. Но уйти пока не может. Ему некуда.
Таня промолчала. Некуда. Олег жил в её квартире пять лет и считал её своей. А теперь ему некуда идти, кроме как к матери. Ирония была в том, что он сам выбрал этот путь. Никто его не выгонял. Он ушёл из-за кабачка.
— Ты не жалей его, — сказала Лида, заметив Танин взгляд. — Он взрослый мужчина. Ему тридцать четыре года. Если он не может выстроить отношения с собственной матерью, это его проблема.
— Я не жалею, — сказала Таня. — Я думаю о Маркизе.
— Кота жалко, — согласилась Лида. — Но кот это всё-таки кот. Может быть, Олег не выдержит и вернёт его тебе.
— Может быть.
Лида ушла, а Таня ещё долго сидела у окна и смотрела на тополь. Ветки качались от ветра, свет фонаря дробился на листьях. Она думала об Олеге. Не о том, что хочет его вернуть. О том, как странно устроена жизнь. Человек ушёл, потому что ему не понравились котлеты. А теперь он ест материнские обеды по расписанию и мечтает о свободе. Но свобода для него это вернуться туда, где можно критиковать и контролировать. Он не хочет свободы. Он хочет удобного контроля над кем-то, кто не даст сдачи.
На следующий день Тане позвонила Алла.
— Я общалась с Леной из офиса Олега, — сказала она. — Ты знаешь, он ей звонил вчера.
— Зачем.
— Жаловался. Говорит, ты его бросила и он вынужден жить с матерью.
Таня поперхнулась чаем.
— Я его бросила. Он сам ушёл.
— Ну это детали, — хмыкнула Алла. — Главное, что в его версии ты его бросила, а он страдает. Лена говорит, он просил у неё совета, как вернуться обратно. Она сказала, чтобы он извинился. Он ответил, что не за что извиняться, потому что он был прав про котлеты.
Таня рассмеялась. Смех получился неожиданным, звонким. Она давно так не смеялась.
— Он не понимает, — сказала она. — Он правда не понимает.
— Конечно, не понимает, — Алла тоже рассмеялась. — Такие люди никогда не понимают. Он думает, что проблема в котлетах. А проблема в том, что он пять лет считал тебя своей собственностью. Приложением к своей жизни. А теперь приложение отключилось, и он не знает, что делать.
— Я не приложение, — сказала Таня.
— Вот именно. Ты человек. И ты вдруг это поняла. А он ещё нет.
Они поговорили ещё немного и попрощались. Таня отложила телефон и подошла к столу. На столе лежал неоконченный рисунок. Она взяла кисть и продолжила. Синий цветок превращался в букет. Вокруг появлялись листья, стебли, какие-то неясные тени. Она рисовала и чувствовала, как внутри разливается то самое спокойствие, которое она ощутила в первый день.
Прошло ещё две недели. Таня почти привыкла к новой жизни. Она много работала, сдала несколько заказов раньше срока, съездила в парк с этюдником и нарисовала серию пейзажей. Один из них, с прудом и ивами, повесила на стену вместо старой фотографии, которую оставил Олег.
Она общалась с подругами, ходила в кино, впервые за долгое время выбралась на выставку акварели в центре города. Выставка была небольшая, но интересная. Таня ходила по залу и разглядывала работы. Прозрачные слои краски, переливы цвета, лёгкость мазка. Она думала о том, что когда-нибудь, может быть, и её работы будут висеть в таком зале. Или хотя бы в небольшой галерее. Или хотя бы просто радовать её саму.
Новости об Олеге доходили до неё регулярно. Лида и Алла, имевшие выход на общих знакомых, передавали сводки с фронта. Фронт проходил по кухне Тамары Петровны. Олег худел, потому что мать кормила его жирной пищей, а он не привык. Он жаловался, что у него болит желудок. Мать отвечала, что это от нервов, и наливала ему борщ. Маркиз по-прежнему сидел в коридоре и толстел. Олег пытался гулять с ним на поводке, но мать сказала, что кот это не собака и гулять ему незачем. Олег спорил, но споры заканчивались его поражением.
— Он несчастен, — рассказывала Алла. — Лена говорит, он приходит на работу с красными глазами и жалуется, что не высыпается. Мать будит его в семь даже по выходным. У них режим.
— Режим это полезно, — сказала Таня.
— Режим это полезно, когда ты его выбираешь сам, — парировала Алла. — А когда тебя в семь утра будят словами «вставай, каша стынет», это не режим. Это казарма.
Таня представила Олега, который ест кашу в семь утра под надзором матери. Тот самый Олег, который критиковал её за то, что она слишком поздно встаёт по воскресеньям. Который говорил, что завтрак должен быть лёгким, а она опять нажарила сырников. Интересно, что сейчас он думает про мамину кашу.
— Он спрашивал обо мне, — спросила Таня.
— Спрашивал, — Алла замялась. — Лена говорит, он считает, что ты скоро одумаешься. Что ты не сможешь одна. Что ты поймёшь, как была неправа, и позовёшь его обратно.
— Он так сказал.
— Он так сказал. Дословно. Лена говорит, он уверен, что ты страдаешь без него и считаешь дни до его возвращения.
Таня посмотрела на свои руки. Руки были в краске. Она только что закончила новый рисунок. На рисунке был вечерний город, огни в окнах, мокрая мостовая. Ей нравилось. Она давно не чувствовала себя такой живой.
— Я не страдаю, — сказала она.
— Я знаю, — кивнула Алла. — Но он этого не понимает. Он не может представить, что ты можешь быть счастлива без него. Потому что если ты счастлива, значит, он не был центром вселенной. А это противоречит его картине мира.
Началась четвёртая неделя. Таня проснулась в субботу в десять утра, сварила кофе и села с чашкой у окна. День был солнечный, тёплый, осенний. Листья на тополе пожелтели, но ещё держались. Во дворе дети играли в песочнице, мамы сидели на лавочках. Обычный день.
Она планировала поехать в центр, купить новые краски и, может быть, зайти в книжный. Потом встретиться с Лидой, они собирались в кафе на набережной. Обычные планы на обычный выходной.
В дверь позвонили.
Таня подумала, что это курьер. Она ждала заказ с новыми кистями. Она встала, одёрнула футболку и пошла открывать. Посмотрела в глазок.
На лестничной клетке стоял Олег.
Он был в той же серой ветровке, что и месяц назад. Волосы немного отросли и выглядели неопрятно. В одной руке он держал помятую розу в целлофане, в другой переноску. Из переноски доносилось недовольное мяуканье. Маркиз был там и явно не радовался происходящему.
Таня открыла дверь.
— Привет, — сказал Олег. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряжённая. — Я вернулся.
Таня стояла в дверях и смотрела на него. На помятую розу, на переноску, на его лицо, которое за месяц немного осунулось. Она чувствовала странное спокойствие. Будто смотрела на сцену из фильма, который уже видела.
— Зачем, — спросила она.
— Как зачем, — Олег переложил розу в другую руку. — Я всё обдумал. Я готов простить тебя. Я дал тебе время, и ты, наверное, уже осознала свои ошибки. Я понимаю, тебе было сложно одной. Но я вернулся. Мы можем начать заново.
Таня прислонилась к дверному косяку. Точно так же, как месяц назад, когда он уходил.
— Какие ошибки, Олег.
— Ну, — он замялся. — Кабачок. И вообще. Твоё отношение. Ты не слушала меня. Ты делала всё по-своему. Но я готов забыть это. Я даже готов есть кабачки. Иногда. Если ты будешь класть их не во все котлеты, а только в половину.
Таня смотрела на него и думала. Он стоял перед ней и говорил те же слова, что и месяц назад. Простил. Дал время. Осознала ошибки. Ни одного слова про то, что он сам был неправ. Ни одного извинения. Ни одного вопроса о том, как ей жилось этот месяц.
— Олег, — сказала она спокойно. — Ты ушёл из-за котлет.
— Я ушёл из-за системной проблемы, — поправил он. — Котлеты были последней каплей.
— Хорошо. Допустим. Ты ушёл из-за системной проблемы. Ты не звонил месяц. Ты не писал. Ты пришёл с помятой розой и говоришь, что прощаешь меня. Прощаешь за что.
Олег нахмурился. Такого поворота он явно не ожидал. По его сценарию Таня должна была заплакать от счастья, броситься ему на шею и пообещать, что больше никогда не положит кабачок в котлеты.
— Ты не рада меня видеть, — спросил он.
— Нет, — сказала Таня. — Не рада. Мне было хорошо одной. Я высыпалась. Я ела то, что хочу. Я рисовала. Я переставила мебель. Я купила шторы. Мне нравится моя жизнь. Она моя. Понимаешь. Моя. Не наша. Моя.
Олег помолчал. На его лице появилось выражение растерянности. Он оглянулся, будто искал поддержки, но на лестничной клетке никого не было.
— Ты не понимаешь, — сказал он наконец. — Там, у матери, невыносимо. Она будит в семь. Она не даёт смотреть телевизор. Она запирает Маркиза в коридоре. Я не могу там жить, Таня. Я хочу домой.
— Это моя квартира, — сказала Таня. — Не твоя.
— Я жил здесь пять лет, — возразил он.
— Жил. А теперь не живёшь. Ты сам ушёл, Олег. Тебя никто не выгонял. Ты принял решение. А теперь ты хочешь вернуться не потому, что понял что-то, а потому, что тебе там неудобно. Это не повод.
Олег поставил переноску на пол. Маркиз замяукал громче. Таня посмотрела на переноску и увидела сквозь решётку знакомую морду. Кот действительно поправился, шерсть выглядела тусклой, а взгляд был несчастным.
— Ты хочешь, чтобы я извинился, — сказал Олег. — Хорошо. Я извиняюсь. Прости.
— За что, — спросила Таня.
— Ну, — он опять замялся. — За то, что я был резок. Насчёт котлет. Может быть, я перегнул.
— Может быть, — повторила Таня. — Ты перегнул. А то, что ты пять лет называл мою работу мазнёй. То, что ты запрещал мне встречаться с подругами. То, что ты контролировал мои расходы. То, что ты говорил, что я не умею готовить нормальную еду. Это тоже перегнул.
Олег молчал. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто перед ним стоял незнакомый человек.
— Я не знал, что тебя это обижало, — сказал он наконец.
— Ты не спрашивал, — ответила Таня. — Ты никогда не спрашивал. Ты говорил, а я слушала. Пять лет слушала. А теперь я не хочу слушать. Уходи, Олег.
— Как уходи, — он шагнул вперёд. — Ты не можешь меня выгнать. Я твой мужчина. Мы пять лет вместе.
— Мы были вместе, — Таня покачала головой. — Теперь нет. Ты ушёл, и этого достаточно. Я не хочу продолжать. Я не хочу возвращаться к тому, что было. Мне нравится моя жизнь сейчас. Она спокойная и счастливая.
Олег смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. Или на злость. Или на непонимание. Трудно было сказать.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он. — Ты не справишься одна. Ты вернёшься ко мне через месяц и будешь умолять.
— Не вернусь, — сказала Таня.
Она говорила спокойно, без злости, без надрыва. Просто констатировала факт.
— А кот, — спросил Олег. — Ты же любишь Маркиза. Ты оставишь его у моей матери. Он там страдает.
Таня посмотрела на переноску. Кот молчал теперь и смотрел на неё зелёными глазами. Ей было жаль Маркиза. Очень жаль. Но принимать решение под давлением она не хотела.
— Если ты решишь отдать мне кота, я заберу его, — сказала она. — Если нет, это твой кот. Ты сам выбрал его забрать. Решай сам.
Олег поднял переноску. Вид у него был потерянный. Он явно не ожидал такого разговора. Он ожидал слёз, объятий, благодарности за прощение.
— Я позвоню, — сказал он наконец. — Мы ещё поговорим. Ты просто не в себе сейчас. Это всё стресс. Ты отдохнёшь и поймёшь.
— До свидания, Олег, — сказала Таня.
Она закрыла дверь. Медленно, без хлопка, просто повернула ручку и защёлкнула замок. Потом прислонилась к двери спиной и постояла так несколько секунд. Внутри было тихо. Спокойно. Будто она только что сдала важный экзамен. Не на отлично, но на твёрдую четвёрку. И теперь можно идти дальше.
Она услышала, как Олег спускается по лестнице. Шаги были тяжёлые, медленные. Переноска стукалась о перила. Маркиз молчал. Потом хлопнула подъездная дверь.
Таня отошла от двери и пошла на кухню. Налила себе воды, выпила. Руки не дрожали. Она думала, что могла бы заплакать, но не хотелось. Она думала, что могла бы разозлиться, но не было повода. Был просто человек, который не понял ничего. Который и через месяц не понял.
Телефон зазвонил. Это была Лида.
— Таня, ты как. Мы встречаемся через час.
— Да, — сказала Таня. — Встречаемся. Я как раз собираюсь.
— Голос у тебя странный. Что-то случилось.
— Олег приходил. Только что.
В трубке повисла пауза.
— И, — спросила Лида осторожно.
— Я его не пустила.
Пауза стала длиннее. Потом Лида выдохнула.
— Расскажешь при встрече.
— Расскажу.
Таня положила трубку и пошла собираться. Она надела своё любимое пальто, шарф, взяла этюдник, который стоял у двери, и вышла из квартиры. День был по-прежнему солнечный. Во дворе дети всё так же играли в песочнице. Тополь ронял жёлтые листья.
Она шла по улице и думала о том, что жизнь продолжается. Что впереди ещё много дней, которые можно прожить так, как хочется ей. Что можно рисовать, и есть острую еду, и слушать джаз, и встречаться с подругами, и ездить в Плёс. Что ей тридцать три года, и это отличный возраст.
Она дошла до набережной, где в небольшом кафе на открытой веранде её ждала Лида. Лида сидела за столиком с чашкой чая и махала ей рукой.
— Ну рассказывай, — сказала она, когда Таня села рядом.
— Рассказываю, — Таня заказала себе кофе и устроилась поудобнее. — Он пришёл с розой. Сказал, что прощает меня. Что дал мне время осознать ошибки. Что готов есть кабачки.
Лида фыркнула.
— Серьёзно. Кабачки.
— Абсолютно серьёзно. Он даже не извинился по-настоящему. Сказал: «Прости, что перегнул насчёт котлет».
— А остальное.
— А остального для него не существует. Он не понимает. Он правда не понимает, что дело не в котлетах.
— Дело в свободе, — сказала Лида. — В том, что ты хочешь быть собой, а не приложением к его жизни. А он хочет, чтобы приложение работало без сбоев.
— Да, — Таня взяла чашку с кофе. — И я не хочу быть приложением. Я хочу быть собой.
Они помолчали. Набережная была почти пустая, только вдалеке гуляла пара с коляской. Ветер гнал по асфальту сухие листья. Было тихо и хорошо.
— Знаешь, — сказала Лида. — Я тобой горжусь. Ты справилась. Месяц назад ты сидела на кухне и смотрела на остывшие котлеты. А сейчас ты сидишь здесь и говоришь спокойно. Это огромный путь.
— Я не шла, — Таня улыбнулась. — Я просто жила. День за днём. И оказалось, что жить можно. Легко. Без оглядки на чужое мнение.
— А кот, — спросила Лида.
— Кот пока у него. Я сказала, что если он решит отдать, я заберу. Но давить не буду.
— Может, заберёт. Когда поймёт, что у матери коту плохо, а сам он не справляется.
— Может быть.
Таня допила кофе и посмотрела на Волгу. Река была серая, спокойная, по ней медленно шёл какой-то катер. На другом берегу желтел лес. Она подумала, что надо будет нарисовать этот вид. Или хотя бы запомнить. Для будущего рисунка.
— Ты жалеешь о чём-нибудь, — спросила Лида.
Таня задумалась. О чём она могла жалеть. О пяти годах, потраченных на человека, который не ценил её. О том, что слушала его критику вместо того, чтобы слушать себя. О том, что поверила, будто её работа это мазня, а её желания не важны.
— Нет, — сказала она. — Не жалею. Это был опыт. Сложный, но опыт. Теперь я знаю, чего точно не хочу.
— А чего хочешь.
— Хочу рисовать. Хочу в Плёс. Хочу шторы в цветочек. Хочу ещё один курс по акварели. Хочу однажды проснуться и понять, что впереди целый день, который можно потратить на себя. И никто не скажет, что это эгоизм.
— Это не эгоизм, — Лида покачала головой. — Это нормальная жизнь. Обычная человеческая жизнь, в которой ты сама решаешь, что тебе есть и во сколько вставать. Ты не просишь многого. Ты просишь своё.
Таня кивнула. Она посмотрела на свои руки. Они лежали на столе, спокойные. На безымянном пальце не было кольца, Олег никогда не предлагал. И хорошо, что не предлагал, подумала она сейчас. Было бы сложнее.
— Пойдём гулять, — сказала Лида. — Ты взяла этюдник.
— Взяла.
— Вот и порисуй. А я посижу рядом и почитаю. У меня с собой книга.
Они расплатились и пошли вдоль набережной. Таня нашла удобное место, откуда открывался хороший вид на реку и старую пристань. Расставила этюдник, достала краски, бумагу. Лида села на скамейку неподалёку и достала книгу.
Таня начала рисовать. Она работала быстро, легко. Акварель ложилась на бумагу прозрачными слоями, смешивалась, растекалась. Серое небо, серая вода, жёлтые деревья на том берегу, тёмный силуэт пристани. Она рисовала осень. Тихую, спокойную осень, в которой не было грусти, а была прозрачность.
Она работала около часа. Когда закончила, солнце уже клонилось к закату. Лида закрыла книгу и подошла посмотреть.
— Красиво, — сказала она. — Очень. У тебя талант, Таня. Настоящий.
— Спасибо, — Таня отступила на шаг и оглядела работу. Ей нравилось. Правда нравилось.
Она собрала этюдник и краски. Они с Лидой пошли обратно по набережной. Начинало темнеть, зажглись фонари. В кафе на углу играла тихая музыка. Джаз, кажется. Или что-то очень похожее.
— Зайдём, — спросила Лида.
— Давай.
Они зашли в кафе и сели за столик у окна. Лида заказала чай, Таня какао. Так, просто чтобы погреть руки о чашку и посмотреть на вечерний город.
— Знаешь, о чём я думаю, — сказала Таня, помешивая какао.
— О чём.
— О том, что счастье это не когда всё хорошо. Счастье это когда ты можешь выбрать. Чай или какао. Встать в семь или в десять. Рисовать пейзажи или обложки для книг. И никто не говорит тебе, что ты не права.
— Да, — согласилась Лида. — Счастье это свобода выбора. Звучит пафосно, но так и есть.
— И ещё, — Таня улыбнулась. — Счастье это когда у тебя в холодильнике острый кетчуп. И ты можешь есть его ложкой, если захочешь.
Лида рассмеялась.
— Ты ела кетчуп ложкой.
— Нет. Но могу. В любой момент.
Они посидели в кафе ещё немного. Потом Лида поехала домой, ей нужно было проверить уроки у сына. Таня пошла пешком. Вечер был тёплый, фонари горели жёлтым, город постепенно успокаивался. Она шла и думала о том, что завтра воскресенье. Можно поспать подольше. Можно приготовить что-нибудь острое и вкусное. Можно дорисовать осенний пейзаж. Можно позвонить Алле и позвать её гулять. Можно просто сидеть у окна и смотреть, как падают листья.
Дома она разделась, переобулась в тапочки и прошла на кухню. Поставила чайник. Открыла холодильник. Там стоял острый кетчуп, баночка с маринованными огурцами, остатки вчерашнего рагу. Она достала рагу и разогрела. Села за стол.
В дверь позвонили.
Таня замерла. Посмотрела на часы. Половина девятого вечера. Она подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял Олег. Опять. В руках у него была переноска. Розы на этот раз не было.
— Таня, открой, — сказал он через дверь. — Я пришёл не мириться. Я принёс кота.
Она открыла дверь. Олег стоял, опустив плечи, и выглядел уставшим. Переноска в его руках качалась. Маркиз молчал.
— Заходи, — сказала Таня. — Только ненадолго.
Олег вошёл в прихожую и поставил переноску на пол. Расстегнул молнию. Маркиз выбрался наружу медленно, огляделся, понюхал воздух и вдруг, узнав квартиру, замурчал. Он прошёлся по прихожей, потёрся о Танины ноги, потом о ножку обувницы и направился на кухню уверенной походкой. Будто и не уходил никуда.
— Я подумал, — сказал Олег, глядя в пол. — Ему там плохо. Мать не даёт ему жить. Она заперла его в кладовке вчера, потому что он запрыгнул на стол. Я пытался спорить. Но ты знаешь маму.
Таня кивнула.
— Я решил, что будет правильно, если он останется у тебя, — продолжал Олег. — Ты его любишь. Он тебя любит. Я не хочу, чтобы он страдал. Это нечестно. Он же не виноват.
— Хорошо, — сказала Таня. — Пусть остаётся.
Олег поднял глаза.
— Таня, я хотел сказать. Я много думал эти дни. После нашего разговора.
— И.
— Я, наверное, правда многое делал не так, — он говорил медленно, подбирая слова. — Я привык, что мама решает всё за меня. А потом ты стала решать. И я не заметил, как перестал спрашивать. Просто считал, что так и надо.
Таня слушала. Олег говорил и смотрел не на неё, а куда-то в стену. Ему было сложно. Видно было, что эти слова даются ему с трудом. Что он не привык признавать свою неправоту.
— Я не прошу меня прощать, — сказал он. — Я понимаю, что всё сложно. Я просто хочу, чтобы ты знала. Я понял. Не сразу, но понял. Ты не обязана была терпеть всё это. Котлеты, критику, контроль. Это было неправильно. Я не знаю, что мне теперь делать. Я поживу пока у матери. Может, сниму квартиру. Мне тридцать четыре, пора уже жить отдельно.
Таня молчала. Она видела, что он старается. Видела, что ему тяжело. Но внутри ничего не дрогнуло. Не было желания обнять его, пожалеть, сказать «оставайся». Было спокойствие. Чистое и ясное.
— Спасибо за кота, — сказала она. — Я рада, что ты его принёс.
— Я хотел, чтобы ты знала, — повторил Олег. — Я не подлец. Я просто запутался. Но теперь всё ясно.
Он постоял ещё несколько секунд. Потом кивнул, развернулся и вышел. Дверь закрылась тихо. Таня смотрела на закрытую дверь и думала о том, что люди меняются. Иногда. Медленно. Но это не значит, что нужно ждать, пока они изменятся рядом с тобой. Иногда лучше, чтобы они менялись отдельно.
Она пошла на кухню. Маркиз уже сидел на своём стуле и вылизывал лапу. Вид у него был довольный.
— Привет, — сказала Таня. — Вернулся.
Кот поднял голову и мяукнул. Таня достала из шкафа его миску, насыпала корма. Маркиз спрыгнул со стула и принялся за еду.
Таня доела своё рагу, вымыла посуду и пошла в комнату. На столе сох осенний пейзаж. Она подошла, посмотрела. Потом взяла телефон и набрала Аллу.
— Привет. Хочешь новости.
— Хочу, — сказала Алла. — Что там.
— Олег принёс Маркиза. Сказал, что многое понял. Извинился. Не просил прощения, но извинился. Сказал, что будет снимать квартиру.
— Ого, — Алла присвистнула. — Это поворот. А ты.
— А я спокойна, — сказала Таня. — Я не хочу его возвращать. Я слушала его и понимала, что всё правильно. Что мы должны быть отдельно. Что так лучше для нас обоих.
— Ты молодец, — серьёзно сказала Алла. — Это самое сложное. Не поддаться. Не пожалеть. Не решить, что раз он изменился, то можно попробовать снова. Ты держишься.
— Я не держусь, — Таня улыбнулась. — Мне не нужно держаться. Мне просто хорошо. Оказывается, когда принимаешь правильное решение, не нужно прилагать усилия, чтобы ему следовать. Оно само держит тебя.
Они поговорили ещё и попрощались. Таня легла на диван и включила джаз. Маркиз пришёл из кухни и запрыгнул ей на колени. Она гладила его и слушала музыку. За окном шумел ветер, качал ветки тополя. В квартире было тепло и уютно.
Она думала о завтрашнем дне. О том, что надо докупить красок. О том, что скоро зима и можно будет рисовать снег. О том, что впереди ещё много дней, и каждый из них принадлежит ей.
Мысль была простая и ясная, как акварельный рисунок. Жизнь продолжается. И она стала лучше. Не потому, что ушёл Олег. А потому, что она вернулась к себе. И это возвращение оказалось самым важным путешествием в её жизни.
Маркиз замурчал громче. Таня прикрыла глаза. Музыка играла тихо, почти шёпотом. Где-то в доме хлопнула дверь, соседи сверху двигали стул. Обычные звуки обычного вечера.
Завтра она планировала дорисовать пейзаж, а потом испечь пирог с вишней по рецепту Сергея. И позвать Лиду и Аллу на чай. И посмеяться над чем-нибудь. И просто жить.