Как избежать крепости и попасть в историю
11 июня исполняется 215 лет со дня рождения Виссариона Белинского. В эпоху, когда литературные критики превратились в инфлюенсеров с Telegram-каналами, а их рецензии — в рилсы длиной в минуту, Белинский, вероятно, вел бы закрытый блог с платной подпиской. Никаких компромиссных интеграций, никакой оглядки на рекламодателя. Его принцип приоритета истины над этикетом, вероятно, сделал бы его очень заметной и при этом не слишком удобной фигурой культурного и медиапространства.
Текст Анна Кашурина
Висяша Белынский
«Мать моя была охотница рыскать по кумушкам; я, грудной ребенок, оставался с нянькою… она меня душила и била»,— писал Белинский о своем детстве в крепости Свеаборг. «Отец меня терпеть не мог, ругал, унижал, придирался, бил нещадно и ругал площадно,— вечная ему память. Я в семействе был чужой».
Детство Виссариона, семейное прозвище которого было Висяша, пришлось на годы суровой бедности. Отец, Григорий Белынский, был флотским врачом, мать, Мария Ивановна, происходила из бедной дворянской семьи. В 1816 году семья переехала в город Чембар Пензенской губернии. Из-за сложных отношений с родными Виссарион чувствовал себя изгоем в собственном доме. Он часто менял школы: Чембарское училище, Пензенская гимназия, которую бросил в середине учебного года, не доучившись до четвертого класса. В 1829 году поступил на словесное отделение Московского университета, изменив фамилию с Белынский на более благозвучную — Белинский. Он мечтал о литературе: участвовал в студенческом кружке «Литературное общество 11-го нумера», где читал свои первые опыты. В 1832 году Белинского отчисляют из Московского университета с формулировкой «по слабости здоровья и ограниченности способностей». Под официальной бумагой кроется истинная причина — антикрепостническая драма «Дмитрий Калинин», напугавшая цензурный комитет. Здесь, в одиноком московском безденежье, он открывает неожиданную свободу. Вместо университетских штудий — тишина, прерываемая лишь скрипом пера. Вместо студенческих попоек — изучение философии Гегеля и Шеллинга, чьи труды он штудирует с маниакальной одержимостью. Его первая серьезная статья «Литературные мечтания. Элегия в прозе» рождается именно здесь.
Журнальная каторга
Осень 1839 года. Белинский переезжает в Петербург, чтобы возглавить критический отдел «Отечественных записок». Предложение издателя Андрея Краевского он принимает вынужденно: «Московский наблюдатель» дышит на ладан, денег нет, нужда поджимает. Петербург манит оживленной культурной жизнью и пушкинским «Современником», но Москву и друзей Белинский оставляет с болью, а взамен получает сырой климат, противопоказанный его легким, и казенно-чиновничий город, о который, по его же словам, «больно стукнулось мое прекраснодушие». Новые люди вокруг не заменяют прежних связей, и Белинский долго не может освоиться. В письме Боткину он признается: «Стены моей квартиры мне ненавистны; возвращаясь в них, иду с отчаянием в душе, словно узник в тюрьму».
Впрочем, тюрьма — не просто метафора. Комендант Петропавловской крепости генерал Иван Скобелев, встречая критика на Невском проспекте, однажды мрачно пошутил: «Когда же вы к нам? Берегу для вас тепленький казематик». Этот человек знал толк в политическом сыске: Белинский, чьи статьи становились все более непримиримыми, ходил по лезвию.
Но пока у него каторга другого рода. «Журнальная срочная работа высасывает из меня жизненные силы, как вампир кровь,— писал он Герцену в январе 1846 года.— Обыкновенно я недели две в месяц работаю с страшным, лихорадочным напряжением до того, что пальцы деревенеют и отказываются держать перо; другие две недели я, словно с похмелья после двухнедельной оргии, праздно шатаюсь и считаю за труд прочесть даже роман. Способности мои тупеют, особенно память, страшно заваленная грязью и сором российской словесности». 34-летний Белинский пишет о том, что его здоровье разрушается, но при этом труд ему «не опротивел».
Современники вспоминали, как 25-го числа каждого месяца у дверей кофеен Петербурга собирались стайки студентов в ожидании свежего номера с его статьей. Получив его, они передавали журнал из рук в руки, зачитывая вслух хлесткие строки. «Твой ум кипел — и новые стези прокладывал, работая упорно»,— писал о нем Николай Некрасов.
«Белинского и Гоголя с базара понесут»
Выше всех в русской литературе Виссарион Белинский ставил Александра Пушкина, закрепив за ним в своих статьях статус первого по значимости русского поэта. А первенство в ряду прозаиков критик отдавал Николаю Гоголю. В статье «О русской повести и повестях Гоголя» он назвал его главной фигурой русской литературы — за то, что тот наиболее полно отразил народность. Гоголь был для критика точкой отсчета: все, что Белинский проповедовал — реализм, социальность, «натуральную школу»,— сходилось на этой фамилии.
В 1847 году выходят «Выбранные места из переписки с друзьями», в которых Гоголь призывает образованное русское общество обратиться к Церкви. Ответом становится бешеное открытое письмо умирающего Белинского: «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия… что вы делаете? Вы подобное учение опираете на православную церковь — она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма… По-вашему, русский народ — самый религиозный в мире: ложь! Это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет следа религиозности».
Гоголь ответил спокойным пророческим письмом: «Вы сгорите как свечка и других сожжете». Подумал и не отправил. Пожалел чахоточного. А письмо Белинского и в самом деле начало сжигать людей вокруг себя: именно за его публичное чтение на вечерах у Михаила Петрашевского Федор Достоевский был в 1849 году приговорен к смертной казни, стоял на эшафоте в ожидании расстрела, замененного в последний момент каторгой.
Кстати, самого Достоевского Белинский поначалу восторженно приветствовал, увидев в «Бедных людях» роман социального протеста. Однако вскоре оказалось, что Достоевского занимает не социальный вопрос, а проблема человеческой личности. Белинский не перестает убеждать Достоевского отречься от христианства. Он обрушивает на собеседника всю энергию собственной страсти, все мыслимые логические аргументы — этот напор пленника логической идеи будет потом и у Родиона Раскольникова, и у Ивана Карамазова. Достоевский почти готов сдаться, но вся ярость критика-нигилиста разбивается о последний барьер — о Христа. Много лет спустя, в «Дневнике писателя», Достоевский вспоминал эти монологи:
«— Мне даже умилительно смотреть на него,— прервал вдруг свои яростные восклицания Белинский… указывая на меня,— каждый-то раз, когда я вот так помяну Христа, у него все лицо изменяется, точно заплакать хочет… Да поверьте же, наивный вы человек,— набросился он опять на меня,— поверьте же, что ваш Христос, если бы родился в наше время, был бы самым незаметным и обыкновенным человеком; так и стушевался бы при нынешней науке».
Окончательно решается спор с Белинским о Христе, лишь когда Достоевский оказывается на каторге. Освободившись, он напишет жене декабриста Наталье Фонвизиной: «…Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной». «Пусть каждый выскажет свое мнение, не беспокоясь о том, что другие думают не так,— писал когда-то сам Белинский.— Надо иметь терпимость к чужим мнениям». В случае с Гоголем и Достоевским его собственный принцип дал трещину.
Угадать время
Первые большие гонорары, хоть и немного, Белинский получал только в «Отечественных записках» от Андрея Краевского. Эти деньги — плата за каторжный труд. Он становится главным критиком империи, но чувствует себя скорее «гостем истины», чем литературным генералом.
Женитьба в ноябре 1843 года на Марии Орловой, рождение дочери Ольги, а затем сына Владимира — естественное продолжение пути. «Я разорван пополам,— писал он невесте,— и чувствую, что недостает целой половины меня самого». Смерть младенца-сына станет ударом, от которого он не оправится: «Я не живу, я умираю медленной смертью». К 1845 году чахотка уже совсем не отпускает. Осенью он с трудом выполняет редакторские обязанности, в 1846-м покидает «Отечественные записки» и уезжает на юг России поправить здоровье. На время становится легче. В начале 1847 года, уже работая в «Современнике», он едет за границу — лечиться в Зальцбрунне и Париже. Именно там, между процедурами, пишет Гоголю то самое письмо. Вернувшись в Петербург, чувствует прилив сил, но к весне 1848-го боли в груди, кашель и головокружение усиливаются. 7 июня 1848 года он умирает, не дожив до 37-летия четырех дней.
Некролог, сообщающий о смерти одного из главных литературных критиков своего времени, ни одна газета опубликовать не смогла: цензура царствовала. Для власти Белинский был фигурой крайне нежелательной — в последние годы правления Николая I имя его было изъято из обращения. О нем упоминали иносказательно — «критик гоголевского периода». Генерал Скобелев не дождался его в своем казематике, но метафора сбылась иначе: Белинского замуровали в фигуре умолчания.
После жизни
Каким бы он был в наше время? Конечно, критиком. «Из всех критиков самый великий, самый гениальный, самый непогрешительный — время»,— писал он сам. Его письмо к Гоголю сегодня читалось бы как манифест против духовного конформизма. Белинский, как и прежде, говорил бы о социальной справедливости без оглядки на авторитеты. Он снова писал бы о том, что России нужны права и законы, сообразные со здравым смыслом, а не с церковным учением, и пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, веками потерянного в грязи. Спасение страны, по Белинскому, предлагалось бы в цивилизации, просвещения и гуманности.
Он по-прежнему требовал бы от студентов читать Гегеля и Пушкина, а не писать «искренние обзоры». Его курс в современном университете назывался бы, например, «Грамматика реализма» и собирал бы аншлаг. Он писал бы про социальную несправедливость и свободу, смерть и достоинство. И про отношения с Богом. На фоне глобальных катастроф его неистовый стоицизм стал бы антидотом против риторики. Его голос, как и прежде, растворялся бы в шуме времени, но не сливался с ним.
«Гений никогда не упреждает своего времени, но всегда только угадывает его не для всех видимое содержание и смысл». Белинский угадал. И продолжает угадывать.
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.