— Маме тяжело одной, я целыми днями на работе...
— Потому что у этого дома есть хозяйка, — твердо сказала Алина, глядя сестре прямо в глаза. — И эта хозяйка — ты.
Ты получила это наследство полностью, единолично. Ты посчитала, что это справедливо. Значит, и вся ответственность за этот дом, за уют в нем, за помощь маме по хозяйству теперь полностью на тебе.
— Ты должна дать две тысячи долларов, Алина. Это не обсуждается.
Галина Петровна аккуратно, кончиками пальцев, отодвинула от себя пустую чашку. На дне остался липкий темно-коричневый ободок от крепкого чая.
Алина молча смотрела на мать. В груди медленно, горячей волной поднималось то самое чувство, которое она так надеялась больше никогда не испытывать — смесь детской беспомощности и взрослой, бессильной ярости.
— Две тысячи долларов? — Алина перевела взгляд на сестру, которая стояла у окна и с преувеличенным интересом рассматривала серый пейзаж за стеклом. — Мам, ты сейчас серьезно?
— Более чем, — ровным, сухим тоном ответила Галина Петровна. — Нам нужно закрыть долги по коммуналке за бабушкин дом, иначе сделку не зарегистрируют.
Плюс само оформление нового дома, пошлины, юрист, переезд, в конце концов. Грузчики нынче дорогие, сама знаешь.
— Я знаю, сколько стоят грузчики, — Алина сжала пальцы в кулак под столом, чтобы скрыть дрожь. — Но я не понимаю другого.
Бабушкин дом в области продается. За него получен хороший задаток. Денег с продажи полностью хватает на покупку нового дома здесь, в городе.
Откуда долги? И почему эти долги должна закрывать именно я?
Марина у окна шевельнулась, не спеша повернулась к сестре, поправила дорогие очки в тонкой оправе.
— Алина, не начинай, а? — вздохнула Марина, устало прикрыв глаза. — Мама только-только из больницы. Тебе обязательно устраивать сцену из-за копеек?
— Копеек? Две тысячи долларов для тебя копейки? — Алина горько усмехнулась. — Марина, у меня зарплата администратора в салоне, если ты забыла.
И у меня семилетний сын, которого я воспитываю одна. Без алиментов. Для меня это огромные деньги, которые я откладывала больше года.
— Ты на машине ездишь, значит, деньги есть, — подала голос мать.
Она потянулась к вазочке, достала мятную конфету и принялась медленно разворачивать шуршащий фантик.
— А Марина пешком ходит. На автобусах мается. И дочке ее уже шестнадцать, девочку одевать надо, к поступлению готовить. А ты все для себя живешь, все тебе мало.
— Я для себя живу? — Алина почувствовала, как перехватило горло. — Мама, ты себя слышишь?
Кто последние три года возил тебя по врачам? Кто каждые выходные мотался за двести пятьдесят километров в твою деревню, возил продукты, лекарства, отмывал дом? Кто?
— У тебя машина, — монотонно повторила Галина Петровна, словно этот аргумент перевешивал вообще все на свете. — Тебе проще. Села и поехала.
А у Марины служба. Она в органах работает, ей некогда по трассам мотаться, у нее государственные задачи.
— Да, государственные задачи, — тихо, почти шепотом произнесла Алина. — А то, что я из-за этих поездок каждые выходные сына оставляла с подругами или брала с собой, и он спал на заднем сиденье, пока я по гололеду перла — это ничего? Это так, развлечение?
— Тебя никто не заставлял, — отрезала Марина, сделав шаг к столу. — Ты сама инициативу проявляла. Хотела прослыть хорошей дочерью? Ну вот, прослыла.
Теперь помоги семье делом, а не упреками. Нам нужно срочно закрывать сделку. Покупатель на бабушкин дом ждать не будет, у него альтернатива горит.
Алина сделала глубокий вдох. Воздух в тесной кухне съемной квартиры Марины казался густым и липким, пахнущим старой заваркой и мамиными каплями от сердца.
— Хорошо, — Алина заставила себя говорить спокойнее, хотя сердце колотилось где-то у самого горла. — Давайте разложим все по полочкам.
Вы продаете бабушкин дом. Покупаете новый, здесь, в черте города. Отличный вариант, я сама его смотрела.
Район хороший, Марине до работы три остановки. Мое мнение, конечно, никто не спрашивал, когда выбирали, ну да ладно. У меня машина, мне все равно, откуда к вам ездить.
Но вчера я случайно от риелтора узнаю... Мам, это правда? Ты действительно решила оформить новый дом полностью на Марину?
В кухне повисла тяжелая, звенящая тишина. Было слышно, как на стене монотонно тикают дешевые пластиковые часы.
Галина Петровна не моргнула. Она подняла глаза на младшую дочь — холодные, серые, абсолютно уверенные в своей правоте.
— Правда, — твердо сказала мать. — А на кого еще?
— На себя, например! — Алина подалась вперед, уперевшись ладонями в край стола. — Оформи дом на себя, мам!
Это же твое наследство от бабушки. Твоя мать оставила этот дом тебе. Почему ты переписываешь его на Марину?
— Потому что Марина взрослая, серьезная женщина, — жестко произнесла Галина Петровна. — Она работает в госструктуре. У нее положение, статус. Она ответственная.
А ты? Что у тебя? Сегодня одна работа, завтра другая. Мужа нет, нормальной профессии нет.
Ты ветреная, Алина. Доверия тебе в таких вопросах нет. Оформи на тебя половину — ты завтра в очередную историю влипнешь, и у матери на ста..рости лет жилье отнимут за долги.
— Какую историю, мама? — Алина почувствовала, как из глаз готовы брызнуть слезы, но сдержалась. Только голос стал хриплым. — В какую историю я влипла хоть раз в жизни?
Я плачу за аренду квартиры вовремя. У меня нет ни одного кредита. Я содержу Данила сама.
А Марина... напомнить тебе, почему Марина развелась и осталась без копейки? Напомнить, сколько долгов ее бывшего мужа вы всей семьей выплачивали?
— Не смей трогать мою прошлую жизнь! — вспыхнула Марина, ее лицо мгновенно пошло красными пятнами. — Я за свои ошибки давно расплатилась!
— Расплатилась? — Алина повернулась к сестре. — Оформлением нового дома на тебя? Отличная компенсация.
Мама, давай оформим дом в равных долях. Пятьдесят процентов Марине, пятьдесят — мне. Это будет честно.
Мы обе твои дочери. У обеих нет своего жилья. У обеих дети. У Марины — Лера, у меня — Даня.
Почему такая несправедливость?
Галина Петровна раздраженно взмахнула рукой, словно отгоняла надоедливую муху.
— Какая несправедливость? Марина старше на одиннадцать лет. Ей нужнее. У нее взрослая дочь, ей поступать скоро.
А ты еще молодая, себе наживешь. Или мужа найдешь с квартирой.
— Мужа найдешь? Мама, мне тридцать два года, у меня ребенок! Какого мужа с квартирой? Почему ты меня заранее вычеркиваешь из своей жизни? Из наследства?
— Ой, началось, — Марина закатила глаза и отошла обратно к окну. — Опять эта песня. «Меня недолюбили, меня обделили».
Алина, тебе не стыдно? Маме вредно нервничать, у нее давление опять под двести бахнет, ты этого хочешь?
— Я хочу элементарной справедливости! — Алина уже не могла сдерживать крик, но вовремя вспомнила, что в соседней комнате сидит ее сын Даня и племянница Лера.
Она понизила голос до яростного шепота.
— Я не прошу весь дом. Я предлагаю нормальный, законный вариант. Либо дом оформляется на маму, и после... когда-нибудь... мы делим его пополам.
Либо сразу оформляем на нас двоих. Но требовать с меня две тысячи долларов на покупку дома, к которому я юридически не буду иметь никакого отношения — это просто верх цинизма!
— Ты не понимаешь, — Галина Петровна примирительно, как ей казалось, улыбнулась, но взгляд оставался ледяным. — Если оформить дом на меня, то в случае моей см.ерти вам придется платить огромные налоги, бегать по нотариусам. Зачем эти хлопоты?
А так Марина сразу хозяйка. Она никого не выгонит. Мы будем жить там вместе. И ты будешь приезжать в гости.
— В гости? — Алина горько рассмеялась. — В гости в дом, который будет принадлежать Марине?
Да она меня на порог не пустит через неделю после того, как ты, не дай бог, заболеешь или...
— Как тебе не стыдно такое говорить! — крикнула Марина, резко повернувшись. — Я твоя родная сестра!
— И что? Это мешает тебе сейчас молча забирать то, что по праву принадлежит нам обеим?
Ты ведь даже не заикнулась о том, чтобы поделиться. Ты стоишь тут и ждешь, когда мама все подпишет на тебя. И еще требуешь, чтобы я за это заплатила!
— Мы не требуем, мы просим помочь семье, — холодно поправила Галина Петровна. — Если у тебя нет чувства долга перед матерью, так и скажи.
Скажи: «Мне плевать, где ты будешь жить, мама, и на какие деньги переезжать».
Мы все поймем. Обойдемся без твоих копеек. Займем у чужих людей, раз родная дочь спиной повернулась.
Эти слова ударили под дых. Алина замолчала, судорожно глотая воздух. Этот прием мать использовала всегда, сколько Алина себя помнила.
Чувство вины — самый надежный поводок. Не хочешь делать так, как нужно маме? Значит, ты плохая дочь. Неблагодарная. Черствая.
— Я всегда была для тебя плохой, — тихо сказала Алина, глядя прямо в глаза матери. — Чтобы я ни делала.
Когда я привозила тебе продукты сумками — ты ворчала, что я купила не то масло.
Когда я везла тебя к кардиологу в областной центр в метель — ты всю дорогу пилила меня за то, что в машине шумно работает печка.
А Марина... Марина просто звонила раз в неделю и спрашивала, как дела. И она для тебя — святая. Потому что работает в органах.
— Марина уважает мать, — отрезала Галина Петровна. — И не считает каждую копейку, которую на меня потратила.
— Конечно, она не считает! Потому что она ничего не тратила! — Алина поднялась со стула. Ноги казались ватными. — Знаете что? Оформляйте дом на кого хотите. Хоть на Марину, хоть на соседа. Но денег я вам не дам. Ни копейки.
В кухне воцарилась глухая, злая тишина. Марина смотрела на сестру с презрением, мать — с глубоким, искренним разочарованием.
— Вот и проявилась твоя сущность, — медленно произнесла Галина Петровна. — Жадная ты, Алина. Вся в своего папа.шу покойного. Тот тоже за каждый рубль дрожал.
Иди. Иди к своему сыну, воспитывай его в такой же злобе.
Алина почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она развернулась и вышла из кухни, стараясь не бежать.
В коридоре на диванчике сидел Даня. Он прижимал к себе старенького плюшевого медведя и испуганно смотрел на дверь кухни.
Из другой комнаты доносился приглушенный звук музыки — шестнадцатилетняя Лера сидела в наушниках, ей явно не было дела до семейных разборок.
— Мам, мы уходим? — тихо спросил Даня, поднимаясь.
— Да, зайка, собирайся, — Алина постаралась, чтобы ее голос звучал как можно ровнее.
Она потянулась за курткой сына, но пальцы не слушались, молния никак не хотела застегиваться.
— Давай я, — Даня аккуратно забрал у нее замок и быстро застегнул сам. Он был очень развитым для своих семи лет. Слишком понимающим. Слишком рано привыкшим к тому, что маме бывает тяжело.
Они вышли на улицу. Алина вдохнула полной грудью холодный воздух, пытаясь смыть ощущение духоты и липкости, которое осталось после разговора на кухне.
Она усадила Даню на заднее сиденье своей старенькой «Тойоты», пристегнула его, а сама села за руль.
Но заводить машину не спешила. Она просто положила руки на руль и уткнулась в них лбом.
Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец хлынули из глаз.
Она плакала тихо, без всхлипов, чтобы не напугать сына. Ей было не просто обидно — внутри все выжгло дотла.
Всю жизнь она пыталась доказать матери, что она хорошая. Что она достойна любви не меньше, чем старшая Марина.
Марина всегда была отличницей, всегда правильной, всегда «нашей гордостью».
Алина — бунтарка, поступившая не в тот вуз, родившая ребенка без мужа, работающая «всего лишь» администратором.
Но именно Алина мчалась посреди ночи за 250 километров, когда у матери поднималось давление.
Именно Алина договаривалась с врачами, возила продукты, нанимала рабочих чинить крышу старого дома.
И вот итог. Она — ненадежная. Ей нет доверия. А дом, построенный на костях их семьи, уходит Марине, которая пальцем о палец не ударила для помощи матери.
И с нее же, с Алины, требуют две тысячи долларов за право быть окончательно вычеркнутой из семейного круга.
— Мама, ты плачешь? — раздался сзади тихий голосок Дани.
Алина быстро вытерла лицо ладонями, шмыгнула носом и повернулась к сыну, натянув улыбку.
— Нет, малыш, просто соринка в глаз попала. Все хорошо. Куда поедем? Может, в пиццерию?
— Давай! — обрадовался мальчик. — С ветчиной и сыром?
— С ветчиной и сыром, — подтвердила она, заводя мотор.
Всю следующую неделю Алина жила как в тумане. Она работала, водила Даню в школу, готовила ужин, но мысли постоянно возвращались к тому разговору.
От матери не было ни одного звонка. От Марины — тоже. Полный информационный вакуум, словно Алины никогда и не существовало.
Она узнала новости случайно, от общей знакомой, которая жила по соседству со старым бабушкиным домом.
— Алиночка, привет! — прощебетала та в трубку. — А я смотрю, у вас там движение такое. Вещи вывозят, грузовик стоит.
Мама твоя ходит, командует. Сделка-то состоялась?
— Состоялась, наверное, — тихо ответила Алина. — Я не в курсе деталей, Маш.
— Как это не в курсе? Ты же всегда тут вертелась.
Ладно, побежала я. Рада за вас, наконец-то Галина Петровна поближе к городу переберется, а то ведь здоровье совсем никакое.
Алина положила трубку. Сердце сжалось.
Значит, продали. Значит, нашли деньги на закрытие долгов и оформление без ее двух тысяч.
Заняли? Или у Марины все-таки были сбережения, которые она просто не хотела тратить?
Скорее всего, второе. Марина всегда умела прибедняться, когда дело касалось общих расходов.
Прошел еще месяц. Наступил ноябрь, принесший с собой первый мокрый снег и пронизывающий холод.
Алина сидела на работе, разбирая отчеты по закупкам косметики, когда на экране телефона высветился контакт: «Мама».
На секунду у нее перехватило дыхание. Палец завис над зеленой кнопкой. В глубине души, где-то в самых потаенных уголках, затеплилась глупая, детская надежда.
Может, одумалась? Может, соскучилась? Может, поняла, как была неправа?
Алина смахнула экран.
— Да, мама. Привет.
Голос матери в трубке звучал слабо, с придыханием. Словно она только что поднялась по лестнице на десятый этаж.
— Алина... — прошептала Галина Петровна. — Алина, мне плохо.
Все обиды, вся злость и горечь мгновенно испарились, уступив место привычному, отработанному годами рефлексу спасателя.
— Что случилось? Давление? Сердце? Ты где?
— Мы переехали... в новый дом... — тихо говорила мать. — Марина уехала на работу, у нее там проверка какая-то, телефон отключен. Лерка в школе.
А у меня... так грудь давит, дышать не могу. И таблетки не знаю в какой коробке, мы еще не все разобрали...
— Скорую вызывала? — Алина уже набрасывала на плечи пальто, свободной рукой выуживая ключи от машины из сумочки.
— Нет... они долго ехать будут... Приедешь?
— Еду. Адрес говори.
Мать продиктовала улицу и номер дома.
Это был пригородный поселок, действительно удобный для Марины, но для Алины это означало сорок минут по пробкам через весь город.
— Держись, мамочка. Я скоро. Дверь открой, если сможешь.
Алина летела по заснеженным улицам, нарушая скоростной режим, мысленно проклиная Марину, ее службу, ее отключенный телефон и всю эту нелепую ситуацию.
Почему, когда случается беда, Марины никогда нет рядом? Почему всегда, абсолютно всегда, на амбразуру бросается «ненадежная» Алина?
Она затормозила у новых деревянных ворот. Дом действительно был хорош — аккуратный, из светлого бруса, с ухоженным маленьким двориком. Но разглядывать его времени не было.
Алина взбежала на крыльцо. Дверь была приоткрыта.
— Мама! — крикнула она, вбегая в прихожую, заставленную неразобранными картонными коробками.
Галина Петровна полулежала на диване в гостиной, бледная, держась рукой за левую сторону груди. На полу валялись какие-то вещи, обрывки скотча.
— Алина... — слабо позвала она.
Алина мгновенно оценила обстановку. Нашла на кухне стакан, налила воды. Быстро прошлась по коробкам в поисках аптечки — слава богу, коробка с красным крестом лежала на видном месте.
— Так, держи. Это под язык. Это запить. Скорую я вызвала по дороге, они уже подъезжают, я скоординировала их по навигатору.
Через десять минут во дворе завыла сирена. Медики вошли в дом, деловито разложили приборы. Алину попросили выйти в коридор.
Она стояла среди коробок, прислонившись спиной к холодной бревенчатой стене, и чувствовала, как ее колотит мелкая дрожь.
В этот момент дверь дома распахнулась, и на пороге появилась Марина. Она была в своем неизменном строгом пальто, растрепанная, запыхавшаяся.
— Что с мамой? — с порога крикнула она. — Соседка позвонила, сказала, скорая у ворот!
— Давление, подозрение на гипертонический криз, — тихо ответила Алина. — Врачи сейчас делают кардиограмму.
Марина облегченно выдохнула, расстегивая пальто.
— Слава богу, ты успела. У меня совещание у генерала было, телефон пришлось сдать на входе.
Я как включила — там куча пропущенных от мамы и от соседки. Чуть с ума не сошла.
Она прошла в гостиную, заглянула за ширму, где врачи занимались Галиной Петровной. Алина молча наблюдала за ней.
Через полчаса врач вышел к сестрам.
— Криз купировали. Госпитализация пока не требуется, но нужен строгий покой. Никаких нагрузок, коробки не таскать, не нервничать.
Лекарства я выписал, принимать строго по схеме. Кто с ней останется?
— Я останусь, — тут же вызвалась Марина. — Я отпрошусь на пару дней. Спасибо вам, доктор.
Врачи уехали. В доме снова стало тихо. Галина Петровна уснула в гостиной после укола.
Марина вышла на кухню, набрала в чайник воды, поставила на плиту.
— Будешь чай? — спросила она у Алины, не оборачиваясь.
— Нет, спасибо. Мне пора за Даней в школу.
— Погоди, — Марина повернулась. Ее лицо выглядело усталым, на нем больше не было той надменной уверенности, с которой она разговаривала месяц назад. — Алина... спасибо, что приехала. Правда. Я бы не успела.
Алина посмотрела на сестру. В ее глазах не было злости, только бесконечная, вековая усталость.
— Я приехала, потому что это моя мать, Марина. И я не могу иначе. Но давай сразу проясним одну вещь.
Марина напряглась, опустив руки.
— Какую?
— Я помогла сегодня. И помогу еще, если действительно будет критическая ситуация со здоровьем.
Но больше я не буду вашей палочкой-выручалочкой на каждый день. Я не буду возить сюда продукты. Я не буду убирать этот дом. Я не буду копать здесь грядки весной.
— Но почему? — в голосе Марины проскользнули капризные нотки. — Маме тяжело одной, я целыми днями на работе...
— Потому что у этого дома есть хозяйка, — твердо сказала Алина, глядя сестре прямо в глаза. — И эта хозяйка — ты.
Ты получила это наследство полностью, единолично. Ты посчитала, что это справедливо. Значит, и вся ответственность за этот дом, за уют в нем, за помощь маме по хозяйству теперь полностью на тебе.
У меня есть своя съемная квартира, свой сын и своя жизнь, в которой я, как вы обе считаете, «еще ничего не добилась». Вот я и буду заниматься своей жизнью.
Марина молчала, поджав губы. Ей явно не нравилось то, что она слышала, но возразить было нечего.
— Две тысячи долларов, кстати, мы нашли, — тихо сказала Марина, уводя разговор в сторону. — Коллега по службе заняла под небольшой процент.
Так что сделка прошла нормально. Дом теперь действительно оформлен на меня. Мама так захотела.
— Рада за тебя, — без тени иронии ответила Алина. — Искренне рада. Надеюсь, ты будешь хорошей хозяйкой.
Она повернулась и пошла к выходу. На пороге она остановилась, взглянув на неразобранные коробки. На одной из них маркером было написано: «Мамины книги».
Алина вспомнила, как бабушка когда-то читала ей эти книги, усадив на колени в том самом, старом доме за 250 километров отсюда. Того дома больше нет. Того тепла — тоже. И Марины для нее больше нет…