У Игоря Моисеевича Бурштейна была теория.
Большинство людей считали ее странной. Некоторые — идиотской. Но сам Бурштейн был уверен, что теория абсолютно верна.
Заключалась она в следующем: любая гостиница является уменьшенной моделью государства.
Причем чем страннее гостиница, тем точнее модель. Поэтому гостиница «К» в городе «К» представляла для него особый научный интерес.
Он приезжал туда часто. Слишком часто для человека, который не владеет гостиницей, и не работает в ней. И каждый раз открывал что-то новое.
В этот майский вечер он приехал в гостиницу «К» совершенно разбитым: дорога выдалась тяжелой, работа нервной, комары агрессивными. Да и возраст уже был таким, что организм не говорил: «Поехали!», организм говорил: «Может, не надо?..»
На ресепшене сидела знакомая девушка по имени Надежда.
— Рыжая, привет.
— Привет, Игорь Моисеевич.
Только сейчас она была уже не рыжая, а фиолетовая. Вернее, волосы были фиолетовые. Причём настолько фиолетовые, что могли служить навигационным ориентиром для самолетов.
Да и настроение у неё было такое… когда всё фиолетово.
— Мне тот же номер, — сказал Бурштейн.
— На парк?
— На парк.
— Не на дорогу?
— На дорогу я уже насмотрелся в жизни.
Больше не рыжая Надежда выдала ключ.
Игорь Моисеевич пошел к лифту.
По дороге он задумался.
Еще несколько лет назад девушка была рыжей, теперь стала фиолетовой. И при этом внутри оставалась тем же человеком. Следовательно, цвет волос никак не влияет на сущность личности. А значит, большинство мужских переживаний по поводу женских волос лишено научного основания.
Этот вывод настолько понравился Бурштейну, что он решил обдумать его позже.
Но не успел.
Потому что в номере было жарко.
Жара была особенная. Не летняя. Не южная. Не курортная.
Это была административная жара.
Такая возникает в помещениях, где ответственность за климат давно распределена между несколькими людьми и поэтому отсутствует полностью.
Бурштейн сразу понял: без кондиционера не выжить.
Сам-то кондиционер висел на месте. А вот пульта нигде не было. Даже в холодильнике.
И вот тут Бурштейнова теория государства начала подтверждаться.
В любом государстве существует объект, который должен работать, и существует механизм управления этим объектом. Но механизм управления всегда находится неизвестно где. Иногда в другом кабинете. Или в другом городе. А то и в другом измерении.
В данном случае он находился у Надежды.
Получив на ресепшене пульт, Бурштейн включил кондиционер.
Кондиционер заработал.
Потом выключился.
Затем снова заработал.
И опять выключился.
Потом ушел в себя.
Игорь Моисеевич смотрел на него несколько минут. Чуда не произошло.
Бурштейн сел на кровать и сказал вслух:
— Это не кондиционер, это министерство. Он работает по тому же принципу: создает шум, потребляет энергию, периодически обещает улучшения. И — неожиданно прекращает деятельность.
Что ж, Игорь Моисеевич вернулся на ресепшн. Надежда равнодушно выслушала его претензию и вяло вспомнила, что такое, да, бывает, надо кое-что попробовать включить-выключить.
Она скрылась за углом, послышались громкие щелчки каких-то выключателей.
— Теперь будет работать, — уверенно заявила Надежда.
И правда, кондиционер вновь ожил!
Но теперь начал выть, как будто внутри находился маленький, но очень несчастный оборотень.
Игорь Моисеевич лежал на кровати и слушал.
Через некоторое время он понял, что кондиционер удивительно напоминает современные средства коммуникации: всё время что-то говорит, но совершенно невозможно понять, что именно.
При этом кондиционер не особо-то и охлаждал ситуацию внутри.
Пришлось открыть окно.
Разумеется, в комнату вошли комары. Слово «влетели» тут не подходит. Они именно вошли — уверенно, по-хозяйски. Как будто они заплатили за номер.
Некоторые были настолько крупными, что вызывали уважение.
Одного особенно толстого комара Бурштейн даже мысленно назвал Антониной Фёдоровной. Кусаются-то именно дамы, самец комара вегетарианец.
Почему Антонина Фёдоровна? Очень уж солидно она себя вела — без суеты, кусала обстоятельно, с пониманием дела.
И тут Игорь Моисеевич сделал второе открытие: комары — это налоги. Вроде бы мелкие по отдельности, но если их много, жить становится некомфортно. Особенно неприятно то, что каждый отдельный комар вроде бы берет немного, но общий результат впечатляет.
Где-то за окном закрякали утки. Потом еще. Потом очень много уток.
Бурштейн сел на кровати и сказал:
— А вот и средства массовой информации.
И верно, утки были везде, они постоянно что-то сообщали, причем громко, но понять содержание сообщений было невозможно:
— Кря.
— Кря-кря!
— КР-Р-РЯ!!!
Очень похоже.
К двум часам ночи теория гостиницы как модели государства оформилась окончательно:
Надежда — исполнительная власть.
Кондиционер — коммунальная система.
Комары — налоговая нагрузка.
Утки — информационное пространство.
Оставалось найти финансовый сектор…
И тут Бурштейн вспомнил бармена.
О, местный бармен был человеком удивительным!
Среди всех сотрудников гостиницы он выглядел наиболее устойчивым элементом системы. Если остальные могли меняться, красить волосы, обновлять мебель или чинить сантехнику, то бармен оставался вечной константой.
Особенно в вопросах бильярда.
Потому что бильярд нельзя было оплатить ни картой, ни переводом, ни через телефон... Ни по куар-коду. Ни через часы. Ни через кольцо. Ни через, чёрт возьми, нейроинтерфейс.
Никак.
Только наличными.
Видимо, бильярд находился под защитой международной конвенции о сохранении наличного расчета.
Однажды Бурштейн спросил:
— Почему?
— Такой порядок, — ответил бармен.
— Кем установлен?
— Руководством.
— А зачем?
— Такой порядок.
— А логика где?
Бармен посмотрел на Бурштейна так, как смотрят на человека, задающего подозрительно много вопросов.
И вот теперь Игорь Моисеевич понял: бармен — это Центральный банк государства «К».
В тот раз Бурштейн не смог оплатить за бильярд восемьдесят шесть рублей, и ситуация приобрела государственный масштаб.
У Игоря Моисеевича было всё, кроме налички, но бармен требовал только её. Даже угрожал полицией. Экономика балансировала на грани кризиса. Мировое сообщество замерло. Хотя нет, конечно. Но могло бы, если бы знало о непоправимом косяке Бурштейна.
Мировую обстановку спасла Надежда, как и положено исполнительной власти: выдала бармену восемьдесят шесть рублей и приняла от Бурштейна перевод.
Лежа ночью под вой кондиционера, комариный звон и кряканье уток, Бурштейн вдруг понял еще одну вещь. Любое государство держится вовсе не на законах, инструкциях и регламентах. Оно держится на людях, которые иногда говорят:
— Ладно, давайте я помогу.
Именно благодаря таким людям не разваливаются семьи, фирмы, города, гостиницы… и даже бильярдные финансовые системы.
Под утро он все-таки уснул. Ненадолго, минут на сорок. Но крепко.
А утром на ресепшене увидел неизменную Надежду.
Вернее, фиолетовую Надежду.
— Доброе утро.
— Доброе.
— Как спалось?
Бурштейн посмотрел на нее, вспоминая кондиционер, комаров, уток, бармена, наличные. Пятьдесят семь пробуждений за ночь… И неожиданно улыбнулся.
— Отлично.
— Правда?
— Конечно.
Потому что, если после такой ночи проснулся живым, значит все отлично.
Потом он сел в машину, отъехал в лес, разложил сиденье и мгновенно уснул.
Снилось ему государство «К».
По центральной площади маршировали комары. Утки вели новостные передачи. Кондиционер занимал пост министра энергетики. Бармен был председателем Центробанка. А Надежда — единственным человеком, который реально что-то решал.
Проснувшись, Игорь Моисеевич долго смотрел в потолок автомобиля.
Потом подумал: «Интересно устроена жизнь. Мы постоянно хотим, чтобы все было идеально, но вспоминаем почему-то не идеальные дни. Вспоминаем кондиционер, который воет, как оборотень. Бармена с его восьмьюдесятью шестью рублями. Комаров размером с воробья… И девушку с фиолетовыми волосами, которая однажды спасла тебя от финансового краха».
После чего завел двигатель, почесал опухшую от укусов щеку и поехал по своим делам.
Ведь дела сами себя не сделают.
А комары сами себя не прокормят.
И кто-то ведь должен периодически приезжать в государство «К», чтобы убедиться: там по-прежнему все работает ровно настолько странно, насколько и должно.