Товарищ полковник, если штурман связан с иностранной разведкой, а Ефремов – нет, то зачем ему лишний свидетель?
(«Я – граница»).
«Я – граница»... Этот короткий шпионский фильм напоминает бесконечное сновидение, вспоминаемое рассказчиком по частям. Что-то видится и слышится отчетливо и внятно, как фраза, данная эпиграфом к этой статьей. Что-то остается за кадром, и чтобы его расшифровать, требуется уже не слух и зрение, а некий «орган для шестого чувства».
Поддерживая форму, пожилой агент занимается физкультурой по фотографиям. На одной из них под видом гимнаста запечатлен «повешенный» из колоды Таро. Почему крупным планом на экране возникает именно он?
Убогий мальчик-малоросс в исполнении Николая Бурляева в «Тамани» у Ростоцкого не внушает доверия Печорину: слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…
Нелинейная сестренка описанного Лермонтовым сироты возникает в «Седьмых вратах ада» у Лучио Фульчи. Рыжеволосая дочь водопроводчика Джо, растерзанного в подвале гостиницы кадавром художника Швейка, рисовавшего такие же «бельмы» на своих картинах.
Внешняя слепота и скрытая под нею прозорливость… Что если явное и есть тайное в лучшем виде? Стоит ли драпировать теориями заговора то, что и без них очевидно даже с закрытыми глазами?
Принято считать, что глазные пятна заимствованы Фульчи у детей из «Деревушки проклятых» (1960) но советская картина нам кажется ближе и по цвету, и по степени воздействия.
Зло у Фульчи и Хэммета не мистическое, в отличие от Гоголя и Гёте. Фульчи – убежденный антифашист, а создатель «Мальтийского сокола» оставался верен Сталину даже после хрущевских «разоблачений».
Кровожадные зомби, мобилизованные фантазией режиссера, ведут себя не как одержимые бесами, а скорее как члены клуба, где «делают всё и даже это». По законам демократии даже в таких элитных заведениях полагается день открытых дверей.
Музыку к «Седьмым вратам» сочинил мастеровитый Фабио Фрицци, а печоринские «сны в ведьмином доме» сопровождает томительная тема Кирилла Молчанова. Солирует виолончель Мстислава Ростроповича.
«Не поедут к вам ни Таль, ни Гершкович, Солженицына дружок Ростропович», – исполнив это место в куплетах Виктора Ивановича Темнова, тороватый на уникальную отсебятину Костя Беляев не забывал язвительно уточнить: «Все-таки уехал».
Обычные и фантастические персонажи Хэммета и Фульчи не имеют четко выраженных конфессиональных признаков. Вместо священника в «Городе живых мертвецов» мог бы повеситься секретарь райкома или прокурор, последствия были бы те же.
Интересно, кому улыбается спортсмен в позе повешенного, на снимке, сделанном неизвестно кем и где, но зачем-то оказавшемся в кадре фильма «Я – граница»?
С которым всё не так просто.
Один из актеров не опознан до сих пор. В сцене совещания он появляется единственный раз и ничего не говорит, но ей-богу, ощущение такое, будто для съемок в этом фильме из Англии тайно вывезли Питера Кушинга! Человек в погонах – вылитый Кушинг: профессор Ван Хельзинг, преследующий Дракулу – Кристофера Ли, с которым Кушинг был как Ширвиндт с Державиным. Кушинг – лучший Виктор Франкенштейн всех времен и народов.
Все они пришли на базар в одно и то же время, – звучит загадочно, но емко. Пространство комнаты растет вширь и в высоту. Стена становится полупрозрачной, словно вы на свой страх и риск в правильном направлении повернули кубик Лемаршана.
В картине Ростоцкого черкешенка Бэла танцует горский танец под европейскую мелодию карильона. Музыкальная шкатулка – излюбленный инструмент кровавых фантазий Дарио Ардженто. Но ведь и Лермонтов ставил кавказские «джалло» за полторы сотни лет до возникновения данного жанра.
Все они пришли на базар в одно и то же время… А что же в этой фразе слышу я, какие «песни невинности»? – Мне вспоминается стихотворение моего эксцентричного одноклассника: «Однажды Ванька, Шеф да Окунь собрались на базаре водку пить…»
Написавшему это мальчику не было четырнадцати.
Фантастично не только то, что и Ванька, и Окунь, и Шеф существовали на самом деле, но и то, как они, по воле семиклассника, очутились в одном месте и остаются там до сих пор.
– А триста тысяч, предназначавшиеся фирме «Универсаль», те, что ты прикарманил? Тодоров молчит. (Богомил Райнов, «Большая скука»).
Молчит иноагент Тодоров, и правильно делает. В любом случае ему осталось недолго. Зато нам есть чем поделиться.
Не триста, а двести пятьдесят тысяч. Долларов. Столько получил большой композитор Мэк Дэвис от своего не менее яркого коллеги Джерри Хермана за четыре такта мотивчика, ставшего ключевой «фишкой» для самой знаменитой песни Хермана «Хелло, Долли». Токсичное приветствие, повторенное к месту и не к месту миллионами землян, идеально легло на ноты, с которых начинается «Подсолнух», написанный Мэком Дэвисом за двадцать лет до «Хелло, Долли».
Херман уверял, что никогда не слышал этой вещи, и у нас нет никаких оснований сомневаться в правдивости его слов, однако, сходство налицо. Даже талантливым и самодостаточным людям лучшие идеи подсказывает некто третий.
«Подсолнух» – не совсем типичная песня для Синатры. Это кантри-фокс в среднем темпе, и солирует в нем, вместо привычной трубы или саксофона, педал-стил с подключением.
«Хэлло, Долли» в исполнении Луи Армстронга потеснила песни Битлз накануне визита ливерпульской четверки в США. Электрогитару заглушило старомодное банджо и вокал, оказавший громадное влияние на Аркадия Северного.
Любители демонизировать советскую цензуру любят ссылаться на фельетон «От саксофона до ножа», дескать любитель джаза не способен на убийство. А битломан может.
Житель солнечного Майами, некто Барбарски, поплатился жизнью за насмешки над прической а ля Битлз. Обиженный волосатик пристрелил его прямо в таверне. Что характерно, патлы он отрастил в 26 лет. Как-то поздновато.
«Убийства совершают любители, а вот ловят их профессионалы...» – уточняет колоритный предшественник лейтенанта Коломбо и сыщика Вебера, суперинтендант Финсбери в английском триллере «Одержимость» (1949), выводя на чистую воду психиатра-садиста, который постепенно сходит с ума у нас на глазах.
«Последняя возможность» – название красивейшей песни. Последняя возможность напомнить о ней, это наши «бесполезные ископаемые». Её пела итальянская певица Мина, которой восхищался советский поэт Игорь Кобзев. Под стать песне был снят стильный клип в живописных руинах, сохранившийся лишь частично, явно повлиявший на пугачевские конвульсии в «Сонете Шекспира».
Конечно же, режиссер Стефанович не просто «мог», а должен был всё это видеть, как один из обладателей волшебной шкатулочки Лемаршана, копии которой, по слухам, завозили в «Березку» на Кутузовском.
«Очей славянских синь эстрадный дым забил – Гнусавит микрофон лахудры низколобой», – помнится, поддел «примадонну» поэт Станислав Золотцев в боевом, но забытом манифесте «Звезда-полынь». По крайней мере, многие решили, что это выпад в её адрес.
И еще одно нелинейное продолжение итальянской темы:
«Главное – единство. И чтобы никто из посторонних не грел руки на нашем общем русском деле. А то теперь о России кто угодно пишет: турки, греки, итальяшки… А ты русский человек с высшим образованием. Не робей», – наставляет перебежчика Савельева главред эмигрантской газеты (неповторимый Адольф Ильин) в фильме «Вид на жительство» (1972).
Картина неисчерпаемая по всем направлениям. Куда ни устремишься, обязательно прозвучит или произойдет что-нибудь ошеломляюще актуальное. От музыки до мимики без слов. А какие голоса у актеров, произносящих чеканные сентенции Михалкова-отца в этом блистательном дебюте Стефановича, который ему так и не удалось превзойти!
Слова главреда Карпова пронзительно, как подвески хрустальной люстры в комнате с привидениями, резонируют с эпизодом чеховской повести «Три года»:
Статья называлась так: «Русская душа»; написана она была скучно, бесцветным слогом, каким пишут обыкновенно неталантливые, втайне самолюбивые люди, и главная мысль ее была такая: интеллигентный человек имеет право не верить в сверхъестественное, но он обязан скрывать это свое неверие, чтобы не производить соблазна и не колебать в людях веры; без веры нет идеализма, а идеализму предопределено спасти Европу и указать человечеству настоящий путь. – Но тут ты не пишешь, от чего надо спасать Европу, – сказал Лаптев. – Это понятно само собой. – Ничего не понятно, – сказал Лаптев и прошелся в волнении.
«Я постоянно привираю, – хвастает в спектакле «Опасный поворот» с видом наивного ребенка порочная Бетти Уайтхауз. – Целый день только это и делаю…»
В нашем календаре, как обычно, специфические годовщины. Выступая по телевизору 1 июня 1986, проповедник Джимми Сваггерт сравнил рок-музыку и посвященные ей журнальчики с порнографией, перечислив дежурные для таких спичей группы типа Motley Crue, Judas Priest и пр. Сеть дешевых магазинов Wal-Mart тут же убрала из продажи 32 подростковых фэнзина. Впрочем, христианский рок – white metal – бдительный пятидесятник также именовал «волком в овечьей шкуре».
Если кто-то (сперва про себя, затем публично) хвастает, что он перерос свое восхищение маргинальными дилетантами, значит он, как Фауст, созрел для работы с профессиональными обольстителями, которые помогут ему подобрать, расставить и настроить.
Грамотно посеяв панику у себя, масонский евангелист перебросил её сюда, где демонизировать (не местный, а фирменный) рок по шпаргалке Джимми Сваггерта стали последние агитаторы и комсорги, прежде чем переметнуться в стан апологетов гласности, среди которых мне как-то не попадались фанаты Джудаса и Мотли Кру. Все эти «друзья Сахарова» насмерть придерживались Окуджавы и остальных бардов, чье имя легион. Да и сами охотно бардировали и на даче, и дома.
А вскоре пожилого пастора застукали за просмотром видео для взрослых в обществе работниц секс-бизнеса. В интересах истины стоит отметить, что преподобный Сваггерт исполнял госпел под рояль, не хуже своего кузена Джерри Ли Льюиса.
Я всегда привираю… Замалчиваю и выдумываю «факты». Занижаю или увеличиваю «статистику». – признается невидимка невидимке, а та с пониманием в ответ кивает своей невидимой головою, на которой, тем не менее, есть лицо, а у лица имеются черты, искаженные больным воображением духовидцев и карикатуристов.
Мик Джонс – профессионал с полувековым стажем, настоящий «ветеран труда» от рок-н-ролла, говорит о зависти и лицемерии пробивных парвеню-оппортунистов:
«Едва ли не самый радикальный из рок-критиков – Лестер Бэнгс.
В своих рецензиях он буквально рвал нас (супергруппу Foreigner) на куски, а на домашних вечеринках изображал перед гостями с понтом гитариста под минимум две наши песни – щупал пальцами воздух, делая вид будто играет».
Терзающий гитару-невидимку Бэнгс – зрелище колоритное, спору нет, но есть и почище. Сам Джонни Роттен любил делать то же самое под монументальную Hot Blooded, в которой сила и мощь Foreigner слышна наиболее рельефно.
«Я так же выяснил, что и Роттен является тайным фанатом нашей группы, – продолжает Джонс. – Об этом мне рассказала его бывшая подружка, в присутствии которой он ставил сингл Hot Blooded на красной (все верно – существует такой) пластмассе. И целый день мне пришлось терпеть эти кривляния, которыми он меня изводил. – сетовала девица. – Я чуть с ума не сошла».
Выдумывают таланты. Фантазируют поклонники. Поджигая с обеих сторон холодное пламя иллюзии, безопасное тем, что в нем, как в морозильнике морга, никто не разлагается и ничто не выгорает дотла.
– Горилочка, – пояснил Омельченко, оглаживая бутылку, – гетманская. Лучше не бывает. Елена странно усмехнулась, и Штирлиц понял, что Омельченко лжет, что никакая это не гетманская горилка, а обыкновенное берлинское эрзац-пойло. «Он не из корысти, – подумал Штирлиц, – он лжет для того, чтобы было лучше. Есть люди, которые п р и в и р а ю т в малости, но не для собственной выгоды, а во имя общего блага. В таких людях много от детского: ребята ведь врут, как правило, не сознавая лжи, потому что для них игра – продолжение жизни, а вымысел – грань правды». Шумно чокнувшись, Омельченко выпил, грациозным, чисто женским движением положил кусочек сала на сухую галету и понюхал. – Мальчишкой был, а все равно помню, как мы дома ели, на Житомирщине, в поместье деда. Разве там этакие кусочки отрезали? Во, – он показал ладонь, – и не меньше. (Юлиан Семенов).
Семенов, Райнов – краса и гордость литературы ХХ века. На днях был юбилей большой певицы Джули Дрисколл. Единственное место, где её имя с экрана произносят по-русски, это «Что может быть лучше плохой погоды» по одноименной книге Богомила Райнова. Богемные друзья напарницы суперагента Эмила Боева ставят ей именно эту песню. Привирать не стану, на прояснение этой, важной для меня детали, в школьные годы я потратил немало времени и денег. Но разобрался, о чем ни капли не жалею.
Плейлист вечеринки на хате художника-абстракциониста позволяет с точностью определить время действия: Down On The Corner Криденсов, Indian Rope Man – железно шестьдесят девятый год.
Душу так душа любила, что любовь число убила, двое сделались одним, не срослись, но щели нет – это уже кто-то из современников Шекспира комментирует наши прогулки, в которых липовые сенсации и мифы по-пельменному слипаются с реальными, но малозаметными чудесами повседневной жизни.
Не надо упрямиться – берите двойную.
С вами был Граф Хортица.