Она так исступленно любила его, что мечтала изолировать сына от внешнего мира жить с ним вдвоем на необитаемом острове. Только она и он. Мать и сын.
Он появился на свет 1 февраля 1925 года в чешской деревне Вшеноры в семье Марины Цветаевой и Сергея Эфрона и получил имя Георгий. Дома мальчика звали Мур, Мурлыга.
"Мур, бесповоротно. Борис – Георгий – Барсик – Мур. Все вело к Муру. Во-первых, в родстве с моим именем, во-вторых, – Kater Murr – Германия, в-третьих – само, вне символики, как утро в комнату. Словом – Мур", - писала Марина.
Цветаева относилась к ребенку так, что Мур рос в ощущении, что он – центр мирозданья.
В эмигрантской среде ходили упорные слухи, что отцом ребенка был Константин Родзевич, с которым Марина закрутила страстный роман. Впрочем, Цветаева на этот счет оставила недвусмысленное пояснение: "Отец - Сергей, я высчитала".
Константин Родзевич сына не признал, а Сергей Эфрон и признал, и полюбил всем сердцем: "Очаровательнее мальчика, чем наш Мур, не видел. Живой, как ртуть, - ласковый, с милым лукавством, в белых кудряшках и с большими синими глазами".
Семья переехала в Париж, когда Муру было девять месяцев. "Жалко, что вы не видели нашего прелестного мальчика, - напишет Сергей Эфрон друзьям, - на меня не похож совершенно. Вылитый Марин Цветаев".
История появления на свет Георгия, сына Марины Цветаевой, подробно изложена в моей статье - можно пройти по ссылке ниже и ознакомиться с публикацией.
Когда Муру исполнилось четырнадцать лет, Цветаева приняла решение переехать из Парижа в Советский Союз, где их ждали Сергей и Аля, уехавшие на родину ранее.
Кроме воссоединения с семьей Марине была обещана возможность публиковаться. Она полагала, что преданные читатели ждут ее. По крайней мере, так ей обещал журналист Илья Эренбург, с которым она встретилась в Париже.
18 июня 1939 года Марина Ивановна и Мур ступили на советскую землю. Они прибыли из французского порта Гавр в Ленинград пароходом "Мария Ульянова". И вскоре очень пожалели о своем решении.
Ждавшее их счастье оказалось мимолетным и призрачным. Вскоре Сергея и Ариадну арестовали. Теперь у Цветаевой оставался только Мур. Он был рядом и его жизнь для Марины значила гораздо больше, чем ее собственная.
...Марина Ивановна Цветаева хотела быть хорошей матерью для Мура. В Елабуге, 31 августа 1941 года прежде, чем затянуть на шее петлю, она приготовила ужин - пожарила сыну рыбу. Цветаева спешила так, что даже фартук не сняла, - боялась, что Мур вернется с воскресника чуть раньше...
Марина Ивановна искренне верила, что сыну без нее будет лучше, а с нею, имевшей "нехорошее" прошлое белоэмигрантки, - "он пропадет". По мнению исследователей, Марина Цветаева ушла из жизни, самоустранилась, чтобы договориться с судьбой за благополучие сына.
Цветаева часто повторяла: "Если меня не станет, о Муре позаботятся"; "Мур без меня будет пристроен"; "должны позаботиться, не могут не позаботиться".
Окружающим Марину людям это казалось чем-то "вроде навязчивой идеи". А еще Марина убедила себя, что нашла мальчику новую достойную семью.
...Шестнадцатилетний Мур вернулся домой с воскресника. На столе его ждал ужин и прощальная записка матери:
"Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але - если увидишь, - что я любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик".
Потрясенный и растерянный Мур без конца повторял шокирующую окружающих фразу: "Марина Ивановна правильно сделала, у нее не было другого выхода".
Похоронили Марину Цветаеву 2 сентября 1941 года, а 3 сентября, с трудом добыв билет, на битком набитом пароходишке Мур отбыл из Елабуги в Чистополь, где жили в эвакуации супруги Асеевы. Проживали они в помещении школы, не барствовали, но вели вполне благополучное существование.
Цветаевой перед смертью казалось, что о ее сыне смогут позаботиться поэт Николай Николаевич Асеев и его супруга Ксения Михайловна Синякова с сестрами. Отец Мура был уже расстрелян, сестра Аля находилась под арестом.
"Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сестры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь - просто взять его в сыновья - и чтобы он учился. <…> В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам.
Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына – заслуживает. <…> Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете – увезите с собой. Не бросайте!", - умоляла в записке Марина Ивановна.
С Николаем Асеевым Марина познакомилась 31 марта 1941 года (ровно за пять месяцев до своего ухода), у него в гостях в Москве.
Асеев давно восхищался талантом Цветаевой и пытался помочь с публикацией сборника. Он ставил поэтессу в один ряд с Маяковским, а Маяковский тогда считался в СССР главным поэтом XX века.
"Вчера мать виделась с Асеевым. Он ее расспрашивал об арестах членов нашей семьи. Он говорил, что будет говорить в ЦК по поводу издания ее книги…", - записывает в дневнике Мур.
Когда Асеева попросили представить Марину Ивановну секретариату Союза писателей, он воскликнул:
— Помилуйте, как я могу представить Цветаеву? Какое я имею на это право? Она может нас представлять!
В то время как некоторые из прежних коллег и приятелей предпочли скрывать свое знакомство с Цветаевой, Николай Асеев всячески пытается ввести ее в литературные круги, создать Марине определенную репутацию:
"… он (Асеев) повсюду говорит (как передают), как ему нравятся стихи матери и какая она сама – замечательный человек. Он ее приглашает к себе, даже на чествовании И. Бехера сошел с президиума и пошел с ней поздороваться…"
В 1941 году Николай Николаевич Асеев получил Сталинскую премию 1-й степени за поэму “Маяковский начинается”. А до этого, в 1939 году, - орден Ленина, высшую государственную награду СССР.
Жили Асеевы, согласно писательскому рангу, в достатке - в отличной квартире "Дома писательского корпоратива" в Камергерском переулке. Ксения Михайловна была отличной хозяйкой и очаровательной женщиной.
"В дверях появилась русская белокурая красавица... настоящая Лада, почти сказочный персонаж не то из “Снегурочки”, не то из “Садко”. <…>
Всюду чувствовалась женская рука. На пюпитре бехштейновского рояля с поднятой крышкой, что делало его похожим на черного, лакированного, с поднятым крылом Пегаса (на котором несомненно ездил хозяин-поэт), белела распахнутая тетрадь произведений Рахманинова.
Обеденный стол был накрыт крахмальной скатертью и приготовлен для вечернего чая - поповские чашки, корзинка с бисквитами, лимон, торт, золоченые вилочки, тарелочки. Стопка белья, видимо, только что принесенная из прачечной, источала свежий запах резеды - аромат кружевных наволочек и ажурных носовых платочков", - "Алмазный венец", Валентин Катаев о Ксении Михайловне.
Асеев, обласканный поэт-орденоносец в предвоенной табели о рангах стоял неизмеримо выше Цветаевой, которая могла рассчитывать в лучшем случае на похвалу своим переводам по радио. Мур полагал, что "Асеев теперь первый поэт в СССР".
Юному Муру стихи Асеева очень понравились. Еще летом 1940 года он купил поэму будущего лауреата и был "очень этому рад, потому что поэма отличная и книга хорошо издана".
Позже Мур с интересом будет слушать публичные выступления Николая Асеева. Может быть ввиду этих обстоятельств Марина для Мура выбрала приемным отцом Асеева?
А еще потому, что она решила может доверять: за несколько месяцев знакомства у нее сложилось впечатление об Асееве как об очень порядочном человеке.
Мур писал в дневнике:
"Асеев был совершенно потрясен известием о смерти Марины Цветаевой, сейчас же пошел вместе со мной в райком партии, где получил разрешение прописать меня на его площадь…"
То, что буднично в дневнике Мура звучит как "получил разрешение", на самом деле было сложным делом. По условиям военного времени в переполненном эвакуированными Чистополе получить прописку было не так-то просто даже к кровным родственникам, но, видимо, Асеев смог настоять на своем, добился, используя свою известность и власть.
Узнав о смерти Цветаевой, жена Асеева, Ксения Михайловна, закрыла лицо руками и закричала: "Боже ты мой, ужас-то какой!"
Потрясенные горем мальчика, супруги Асеевы решили: конечно, поможем, пусть живет у нас. Мура приютили, обогрели, накормили, поддержали. Его вещи перевезли к Асеевым. Николай Николаевич терпеливо ходил с Муром по всем инстанциям.
Ксения Михайловна с сестрой вызвались помочь продать часть вещей Марины Ивановны - пальто, платья, обувь, кое-что из драгоценностей. Отдавали дешево - спешка, бедность покупателей - все это не способствовало успешным торгам.
Конечно, Асеевы как могли, старались утешить подростка. Николай Николаевич высоко ценил Цветаеву: "По вечерам Коля читает ее великолепные стихи", – писала Надежда Синякова, сестра Ксении Михайловны Асеевой.
А вот Ксения Михайловна Цветаеву никогда не любила. Да, ей было жаль, что все так трагически для Марины завершилось, но по поводу того, чтобы стать новыми родителями подростка, Ксения будто бы сказала:
— Подумать только, написала записку - словно одолжение нам сделала!
Марина не была легким человеком. Приходя к Асеевым в дом, она демонстративно обращалась только к Николаю Николаевичу, а мимо его жены высокомерно проходила, едва кивнув, как мимо мебели.
Конечно, Ксении это было неприятно. Кстати, Ксения и Марина были ровесницами. Синякова-Асеева родилась 7 сентября 1892 года, а Цветаева - 8 октября того же года.
Очевидцы утверждали: Асеев искренне старался помочь мальчику, но у благополучных Асеевых ему было очень тоскливо.
В своем дневнике юноша записал, что от Асеевых "веет меpтвечиной" и жаловался на скуку: "Как скучно живут Асеевы! У него - хоть поэзия, а у ней и у сестер - только разговоры на всевозможные темы".
При этом в дневниковых записях Мура нет ни слова признательности за помощь, ни каких-либо фактов о том, что Асеевы стремились спешно избавиться от него.
В сентябре 1941 года Ксения Михайловна с сестрой были заняты домашними заготовками - грибами, ягодами, соленьями и вареньями. Шла война, надвигалась зима, и, конечно, они старались обеспечить семью хоть какими-то запасами.
На Ксении Михайловне лежала забота не только о Колядке, как она называла мужа, но и о сестрах. А тут - мальчишка, которому, как писал сам Мур в дневнике: "Только и хочется, что жрать, да читать Чехова". Если бы супруги знали этого мальчика с детства и искренне любили его, то может быть ситуация развивалась бы по-другому.
Но ведь Мур был супругам Асеевым совершенно чужим, да еще со сложным, эгоистичным и неуживчивым характером залюбленного матерью подростка. И было ему не пять лет, а шестнадцать, в которые он выглядел на все двадцать.
Он с малолетства на равных общался со взрослыми: мог вмешаться в разговор, перебить, начать спорить. Это ошарашивало, казалось странным и у многих вызывало неприязнь.
Еще в марте 1925 года, когда Муру исполнился месяц, Марина Ивановна Цветаева записала в своей черновой тетради: "Мальчиков нужно баловать, - им может быть на войну придется".
В самом начале жизни своего сына Цветаева будто предчувствовала, как и где он умрет и этим предчувствием, возможно, и было продиктовано все, что произошло с ними.
И она баловала, и восхищалась, и рaзвращала своей любовью. Сам Мур держался с матерью сдержанно и холодно, называл ее не "мама", а "Марина Ивановна".
Цветаева душила Мура любовью, закармливала и активно внушала, что именно он самый-самый. Все, кому доводилось общаться с Мариной, отмечали насколько сильно любила она сына. А тут - совершенно чужие люди и, вдобавок, не имеющие опыта воспитания детей.
Мур совершенно шокировал Ксению Михайловну своим эгоизмом и черствостью, когда повторял как механическая кукла о смеpти матери: "Марина Ивановна все правильно сделала".
Для Ксении Михайловны это было за пределами понимания. "Бездушный", - восклицала она. Наконец, нескромные, далекие от приличий, бытовые привычки Мура показались интеллигентной Асеевой отвратительными: "гoлый ходил, в одних трyсах, мужик мужиком, а мы ведь с сестрой женщины…" То, что было возможно с матерью, с чужими людьми не проходило.
"Он был эгоистичен, требователен и дурно воспитан... Своим поведением, манерой держаться, точнее неумением держаться и общаться с людьми, он очень от себя отталкивал многих, и его не любили. А мне почему-то всегда было жаль его… ", - пишет о Муре Мария Иосифовна Белкина, современница наших героев и писательница, автор книги "Скрещение судеб".
Мур прожил у Асеевых всего десять дней. Он понял, что на Асеевых "опираться в Чистополе не приходится".
Так или иначе, в семью Мура все таки не взяли. Не взяли и рукописи Цветаевой. Асеев, говорят, просто побоялся связываться:
"Ни за что <…>, этого мне еще не хватало, вон Хлебников оставил архив у Маяковского, сколько потом на Володю собак вешали! <…> Ни за что не возьму, забирай все с собой, не хочу связываться!..", - это опять же со слов писательницы Марии Белкиной.
Далее будут скитания Мура по знакомым, голод, одиночество и страх осиротевшего подростка. Благодаря стараниям Николая Асеева Мур был принят на учебу в школу-интернат Литфода в Чистополе, где учились писательские дети. Теперь у Мура была крыша над головой, еда и возможность учиться.
"Внешне он отличался от наших мальчиков, – вспоминала его одноклассница Ольга Вольф. – Они были худенькие, тоненькие. Этот был выше почти на голову, полный, интересный, хотя красивым бы я его не назвала. Волосы у него были темно-русые. Интеллигентное лицо".
21 сентября в Чистополь приехал директор Литфонда В.В. Хмара. Он неожиданно предложил Муру оставить интернат и вернуться в Москву. Мария Белкина считала, что от Мура, бывшего вроде "белой вороны" в интернате просто хотели избавиться:
"и вовсе не потому, что близкие его были репрессированы <…> – хотели избавиться от самого Мура, от чужеродности его, от несделанности его по общему образу и подобию. Боялись нести за него ответственность. Его хотели сбыть с рук…"
Мур сам захотел вернуться в Москву, хотя у Асеевых ему было жить неплохо и они не препятствовали его дальнейшему проживанию. В сентябре 1941 года Мур записывает в дневнике: "Хорошо, что Асеева покупает сахар, рис, кофе..."
Николай Николаевич взялся выхлопотать ему пропуск и помочь уехать. После продажи вещей Марины к концу сентября 1941 года у Мура было почти две тысячи рублей - достаточно большая сумма. Но и мытарств на долю Мура выпало с лихвой.
Ему предстояло самому решать свою судьбу: из чистопольского интерната перебраться в Москву, эвакуироваться в Ташкент, пробиваться обратно, голодать, воровать и потом с позором возвращать долг, унижаться и просить.
В 1944 году он возвращается из эвакуации в Москву. Восемнадцатилетний Георгий Эфрон, подававший надежды как писатель, становится студентом Литинститута и... получает повестку.
"26 февраля меня призвали в армию, - писал он в одном из последних писем к Але. - Три месяца я пробыл в запасном полку под Москвой, причем ездил в Рязанскую обл. на лесозаготовки. В конце мая я уехал с маршевой ротой на фронт, где и нахожусь сейчас.
Боев еще не было; царит предгрозовое затишье в ожидании огромных сражений и битв. Кормят несколько лучше, чем в запасном полку. Погода часто меняется, места - болотистые, много комаров, местность холмистая; есть и леса. Все это - сведения чисто географического характера, но здесь - фронт и писать подробно, конечно, нельзя.
Физически я чувствую себя неплохо; в запасном полку месяца полтора болел (все - нога), а теперь все зажило; бесспорно я слабее других, в одном - в отношении рук, которые у меня и малы и не цепки и не сильны. Пока что работаю по писарской части, но завтра пойду в бой автоматчиком или пулеметчиком.
Я абсолютно уверен в том, что моя звезда меня вынесет невредимым из этой войны, и успех придет обязательно; я верю в свою судьбу, которая мне сулит в будущем очень много хорошего. Пиши обязательно; прости за бестолковое - спешное! - письмо. Крепко целую. Твой брат Мур!”
Георгий Эфрон погиб на фронте под Витебском в июле 1944 в возрасте девятнадцати лет. Последний бой Георгия Эфрона случился в июле 1944 году за деревню Друйка. Мура ранило в бою в позвоночник, а по дороге в медсанбат грузовик с ранеными был атакован нeмецким штуpмовиком.
В 1956 году его сестра Ариадна, которая провела восемь лет в лагерях, назвала Николая Асеева yбийцей:
"Он не поэт, не человек, не враг, не предатель - он убийца, а это убийство - похуже Дантесова".
Николая Николаевича Асеева до конца жизни мучило чувство вины перед Цветаевой. Поэтесса Надежда Павлович рассказывала, что однажды в церкви Юрмалы, незадолго до смерти Асеева, видела его плачущего и молящегося на коленях об искуплении своей вины перед Мариной Ивановной.
В защиту Асеевых стоит сказать, что ершистый и избалованный шестнадцатилетний Мур никак не походил на несчастного сиротку, мечтавшего попасть под опеку практически незнакомых ему людей.
"Он не был тем мальчиком-сиротой, которого можно было пригреть, приласкать, взять в сыновья, как того хотела Марина Ивановна", - пишет Мария Белкина. Никто не знает, как все это было на самом деле. Избави бог говорить, кто в сложившихся обстоятельствах смог бы остаться непогрешим.
У Асеевых Муру откровенно не нравилось. "От Асеевых веет мертвечиной - почему? Асеев болен ТБЦ, бледен, сед, молчалив…", - констатировал Мур в дневнике.
Мур, очень тщательно следивший за собой и трепетно относившийся к своему здоровью, вряд ли бы согласился на совместное проживание с больным туберкулезом человеком, да еще в таких стесненных условиях, как в убогой комнатушке, бывшей лаборантской, в школе.
Мур писал в своем дневнике, что перспектива жить в Чистополе его не увлекала. Те, кто его любил, были недосягаемы, а тем, с кем он сталкивался, было не до него - он прекрасно осознавал это.
Он мечтал вернуться в Москву, туда, где остался его единственный друг Митя Сеземан, также приехавший из Парижа, где жили его тетки и жених сестры Ариадны - Муля (Самуил Гуревич). Уже после смерти матери в письме из Чистополя к тетке Мур будет умолять: "…разыщите Митьку… Он мой единственный друг".
Буквально с первого же дня в Чистополе начинает идти разговор о Москве. Мур пишет в дневнике: "...мое решение сегодня к утру было окончательно принято: я возвращаюсь в Москву и устраиваюсь там".
Помочь получить пропуск в Москву опять должен Асеев. Почему Николай Николаевич не настаивает на том, чтобы Мур остался в его семье в Чистополе? Во-первых, и Асеев, и Мур потрясены случившимся и вряд ли способны трезво осмыслить сложившуюся ситуацию сразу.
Во-вторых, настойчивое стремление Мура вернуться в Москву, о котором он сразу же заявил, тем более ему есть к кому туда ехать: там его родственники, Митя Сеземан, тетки, любимый Муля здесь - никого.
В-третьих, Мура не могли не беспокоить разговоры о том, что всех подростков, кому исполнилось шестнадцать лет, направят на учебу в ремесленное училище в Чистополе, куда ему идти учиться совсем не хотелось.
Вероятно, ближе всего к правде увидела Мура знакомая семьи Эфрон - Татьяна Николаевна Кванина: "Ему было, конечно, предельно трудно в этот период. Все новое: страна, уклад жизни, школа, товарищи.
Все надо было узнавать вновь, надо было найти свое место. А тут еще переходный возраст: повышенная раздражительность, нетерпимость к советам (не дай Бог, приказаниям!), болезненное отстаивание своей самостоятельности и прочее, и прочее..."
Татьяна Николаевна замечала, что "срывы" Мура были тяжелы и ему самому. Однажды, когда мать пыталась поправить ему кашне, "он резко отвел руку Марины Ивановны и резко сказал: "Не троньте меня!"
Но тут же посмотрел на мать, потом на меня, и такое горестное, несчастное лицо у него было, что хотелось броситься с утешением не к Марине Ивановне, а к нему, к Муру".
Кванина была доброжелательна, она чувствовала, "что этот мальчик сам не рад своей раздражительности и резкости, стыдится их, жалеет Марину Ивановну, а вот сдержать себя не может".
Ожидая отправки на фронт в 1943 году, Мур сделал Самуилу Гуревичу, жениху Али, горькое признание:
"Около меня не нашлось ни одного человека, который, взяв меня за обе руки, внятно произнес бы мне: "Жизнь - впереди, война - кончится; не горюй, ничто не вечно, трудности закалят тебя, все идет к лучшему…"
…я знаю эти слова; они мне были очень нужны, но никто их не произнес, и вокруг меня был тот же человеческий хаос, что и вокруг Марины Ивановны в месяцы отъезда из Москвы и жизни в Татарии. <…> Она совсем потеряла голову… она была одно страдание. Я тогда совсем не понимал ее и злился на нее за такое внезапное превращение… Но как я ее понимаю теперь!"
Источники: Эфрон Георгий "Дневники", Мария Белкина "Скрещение судеб", Сергей Беляков "Парижские мальчики в сталинской Москве"
Спасибо, что дочитали до конца. С любовью и уважением, Ваша Лариса. Если Вам по душе то, о чем я пишу - можно отблагодарить меня, скажем, виртуальной чашкой кофе через перевод на карту банка "Санкт-Петербург" номер карты 2200 3315 0884 8184.
Это совершенно никого ни к чему не обязывает, но мне будет очень приятно. До новых встреч...