Илья закрыл глаза под мерный стук колёс поезда. Он знал технику: расслабить тело, держать разум ясным. Мир дрогнул, смазался, и он выкатился из своей физической оболочки прямо в купе. Тело спало на полке, бледное и беззащитное. Он был свободен.
Выйдя сквозь стену вагона, он оказался над ночной тайгой. Холодный ветер астрального мира обжигал лёгкие. Илья сосредоточился на образе бабушки — её тёплой кухне, запахе пирогов. Пространство свернулось в спираль, швырнув его в знакомую прихожую старой квартиры. Всё было как прежде: даже тапочки у двери стояли так же криво. Но квартира была пустой. Ни звука.
«Бабушка?» — позвал он. Голос прозвучал глухо, словно в вате.
Из зеркала в коридоре на него смотрела не его полупрозрачная фигура, а чужое, искажённое гневом лицо. «Ты опоздал», — прошипел двойник из зазеркалья, ударив кулаком по стеклу изнутри. По поверхности пошла трещина. Реальность сновидения начала рушиться.
Он рванулся обратно к своему телу, но дверь купе оказалась заперта извне. Кто-то сидел на краю полки. Илья обернулся. Там, где лежало его физическое тело, теперь сидела старуха с лицом, покрытым паутиной морщин, и вязала что-то невидимое спицами. Она подняла голову. Это была не бабушка. Её глаза были чёрными провалами.
— Ты искал прощения? — проскрипела она. — Заходи. Места хватит двоим.
Она протянула костлявую руку и коснулась его груди. Илью пронзила ледяная боль. Он понял, что это ловец душ, питающийся тоской живых. Сопротивляясь холоду, он собрал остатки воли и крикнул не голосом, а мыслью: «Я не твой!».
Мир вспыхнул белым светом.
Илья резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о ребра. В купе было темно и тихо. Он провёл рукой по лицу, убеждаясь, что жив. На столике, придавленная стаканом, лежала салфетка. На ней корявым почерком было выведено одно слово: «Простил». А рядом, словно материализовавшись из сна, лежали старые спицы. Они были ещё теплыми.