Начало здесь https://dzen.ru/subscriptions-manager?channel=5bb0f3caed74f800a9b377a7
СМС от брата сломало реальность.
Вера сидела на ступеньке служебного «Форда» еще минут пятнадцать после того, как стихли сирены и площадь перед заброшенным заводом опустела. Харченко уехал первым — его вызвал полковник для какого-то срочного доклада. Санитары увезли Князева, предварительно зафиксировав на носилках, хотя тот не сопротивлялся — просто лежал, глядя в потолок машины, и беззвучно плакал. Алису передали матери. Вера видела эту сцену краем глаза: женщина в белом плаще упала на колени прямо в грязь, схватила дочь, ощупывала ее, целовала, смеялась и рыдала одновременно. Девочка, которая час назад была разменной монетой в чужом самоубийстве, теперь уткнулась матери в плечо и что-то быстро-быстро лопотала — кажется, про единорога.
Обычно Вера испытывала в такие моменты почти наркотическое удовлетворение. Адреналин сходил, оставляя после себя блаженное опустошение, как после секса или хорошей пробежки. Сегодня этого не было. Внутри поселилось что-то другое. Ледяное, скользкое, отвратительно знакомое.
«Меня выпустили».
Двенадцать лет она строила жизнь так, чтобы эти два слова никогда не прозвучали. Она переехала из родного города за семьсот километров. Сменила фамилию — с Горелой на фамилию матери, тихую, незаметную «Соболеву», но по документам осталась Горелой, потому что менять паспорт означало засветиться в базе МВД, а там сидели ее же коллеги. Она порвала все связи с прошлым. С родителями, которые до сих пор жили в той же трешке на окраине, где выросли она и Влад. С одноклассниками. С соседями. Даже с участковым дядей Мишей, который когда-то катал ее на служебном «УАЗе» и не доглядел, какой монстр живет в соседней комнате.
Она стала призраком для самой себя. И вот призрак заговорил.
«Меня выпустили».
Вера перечитала сообщение раз, другой, третий. Буквы не менялись. Потом она открыла браузер и дрожащими пальцами вбила в поисковую строку: «Горелый Владислав освобождение». Интернет на окраине города, где располагался завод, был отвратительным, страница грузилась мучительно долго, и Вера успела три раза пожалеть о том, что вообще взялась за телефон. Наконец экран моргнул, выдав список ссылок. Первая же — на сайт областного информагентства. Заголовок: «"Таксидермист" вышел на свободу: подробности скандального пересмотра дела».
Она открыла статью. Строчки прыгали перед глазами, приходилось щуриться.
«...Владислав Горелый, известный как "Таксидермист", осужденный в 2011 году за серию убийств с особой жестокостью, вышел на свободу вчера утром. По данным источника в Верховном суде, дело было пересмотрено в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Адвокатам Горелого удалось доказать, что ряд доказательств был получен с процессуальными нарушениями...»
Процессуальные нарушения. Кровь бросилась Вере в лицо. Она слишком хорошо помнила те доказательства. Семь тел. Семь идеально, до жути эстетично выполненных «инсталляций», которые он называл своими работами. Каждая — отсылка к классической живописи. Первая жертва была «Венерой Боттичелли», только вместо раковины — старый диван в заброшенном доме культуры. Вторую он превратил в «Офелию», утопив в ванне, полной искусственных лилий. Третью... Вера зажмурилась. Не сейчас. Только не сейчас.
Она пролистнула дальше.
«...Сам Горелый заявил, что намерен вернуться к нормальной жизни. "Я провел за решеткой двенадцать лет. Этого достаточно, чтобы переосмыслить свои поступки. Я хочу заслужить прощение общества и, в первую очередь, прощение своей семьи", — цитирует его слова адвокат Виталий Штерн, известный правозащитник...»
Прощение семьи. Вера истерически хохотнула. Ворон, сидевший на ржавой балке над головой, неодобрительно каркнул в ответ.
Она закрыла статью и сунула телефон в карман. Ладони были мокрыми. Во рту стоял металлический привкус, как после удара в челюсть. В висках запульсировало.
«Спокойно, — сказала она себе голосом, которым обычно говорила с объектами. — Дыши. Анализируй. Он хочет реакции. Он всегда хотел реакции. Если ты ответишь паникой, он выиграл».
Но внутренний голос, тот самый, который она тренировала годами, сейчас звучал глухо, будто из-под толщи воды. Потому что анализировать собственного брата она не умела. Именно поэтому она стала переговорщиком — чтобы научиться понимать чудовищ. Но Влад всегда был за пределами ее понимания. Он был чудовищем, которое маскировалось под человека двадцать два года, и никто — ни она, ни родители, ни школьные учителя — не заметил трещины в его фасаде.
Она встала. Ноги дрожали, но держали. Нашарила в кармане ключи от машины. «Мазда» стояла у покосившегося забора, вся в пыли, с примятой антенной. Вера села за руль, хлопнула дверью и несколько минут просто сидела, уставившись в лобовое стекло. Там, на стекле, дохлая мошкара расплылась в абстрактный узор. Похоже на картину Кандинского. Влад любил Кандинского.
Телефон снова пиликнул.
Вера заставила себя посмотреть на экран. Новое сообщение от того же номера.
«Я в городе. Хочу встретиться. Ты же не откажешь брату?»
Она не ответила. Завела мотор и поехала прочь от завода, прочь от этого района, прочь от воспоминаний, которые настигали ее с каждым километром.
Город тек за окнами серой лентой. Панельные девятиэтажки сменялись торговыми центрами, те — частным сектором. Вера вела машину на автопилоте, сворачивая куда-то не туда, делая круг, снова возвращаясь на ту же улицу. Она не хотела ехать домой. Дома ждали пустые стены и тишина — та самая, о которой говорил Князев. Но где еще укрыться?
Через сорок минут бесцельного кружения она все же припарковалась у своего подъезда. Хрущевка на окраине, третий этаж, окна во двор. Она выбрала этот дом именно за безликость. Здесь можно быть никем. Соседи не здороваются, консьержки нет, камеры висят муляжные — дешевая имитация безопасности. Вера поднялась по лестнице, стараясь не наступать на трещины в плитке. Детская привычка: наступишь на трещину — случится плохое. В их с Владом детстве эта примета была самой главной. Они даже соревновались, кто дольше пройдет по коридору, не задев ни одного стыка. Он всегда выигрывал. У него были длинные ноги и цепкий, холодный взгляд, который замечал каждую неровность.
Дверь в квартиру поддалась с третьего поворота ключа — замок заедал уже месяц, но Вере было плевать. Она вошла, не разуваясь, прошла на кухню, открыла холодильник. На полке сиротливо стояла банка оливок и початая бутылка белого вина. Вино она открыла в прошлую пятницу, когда отмечала удачные переговоры с подростком-суицидником, которого сняла с крыши девятиэтажки. Сейчас то достижение казалось таким же далеким, как школьный выпускной.
Она не стала брать бокал. Сделала глоток прямо из горлышка. Вино было кислым, теплым, но алкоголь обжег горло, и это было хорошо. Тело напомнило о себе: она живая, она здесь, а он — где-то там, в городе, но пока не рядом.
Пока.
Вера села на табурет, придвинула к себе пепельницу и закурила снова. В голове крутились обрывки статьи. «Вновь открывшиеся обстоятельства». «Процессуальные нарушения». «Адвокат Штерн». Последнее имя она слышала раньше. Виталий Штерн был звездой правозащитного движения, специализировался на громких делах и имел репутацию человека, который может вытащить из тюрьмы кого угодно. Циничные коллеги называли его «Сатана-Адвокат». Гонорары у него были соответствующие. Откуда у Влада, просидевшего двенадцать лет в «Черном Ястребе» без права на свидания, деньги на такого адвоката?
Ответ пришел сам собой — и он Вере категорически не понравился.
Она набрала номер. Гудок, второй, третий. На том конце подняли трубку.
— Майор Ткач слушает, — голос был сухим, деловым, с хрипотцой заядлого курильщика.
— Алексей Иванович, это Вера Горелая.
Пауза. Долгая, напряженная. Она слышала, как Ткач выдохнул дым — видимо, тоже закурил.
— Узнал, значит, — наконец произнес он. Не вопрос, утверждение.
— Узнала. Вы были в курсе?
— Я в отставке, Вера. Уже полгода. Мне сообщили вчера вечером. Хотел тебе звонить, но не решился. Думал, может, ты сама уже...
— Какие, к черту, процессуальные нарушения? — перебила она. — Вы вели его дело. Я читала протоколы. Там все было чисто.
Ткач тяжело вздохнул.
— Помнишь обыск в его мастерской? Той, что на Обводном?
— Помню. Нашли эскизы, инструменты, дневники.
— Дневники, да. Три тетради формата А4. Рисунки, записи, планы его «работ». Суд признал их ключевой уликой. А теперь адвокат доказал, что обыск был проведен без понятых. Вернее, понятые были, но один из них — внештатный сотрудник, которого мы привлекли в последний момент. Защита заявила, что он был заинтересованным лицом. Суд встал на их сторону. Дневники выбросили из дела.
Вера почувствовала, как внутри закипает ярость.
— Это формальность! — она почти кричала. — Вы нашли тела! Его ДНК на жертвах! Там были видеозаписи, в конце концов!
— Видеозаписи признали недопустимыми, потому что камера была установлена без санкции суда. ДНК — спорная, потому что образцы хранились с нарушениями температурного режима. Вера, ты не понимаешь. Это была не защита. Это была война на уничтожение доказательной базы. Штерн методично, шаг за шагом, разбивал каждую позицию обвинения. А новые судьи... они другие. Им важнее процессуальная чистота, чем справедливость.
— Справедливость? — Вера горько усмехнулась. — Семь человек. Семь, Алексей Иванович. И это только те, кого нашли. Вы же знаете, что он говорил на допросах? Он намекал, что есть еще. Те, кого не нашли никогда.
Ткач молчал. Вера слышала, как на том конце линии тикают часы.
— Я знаю, — наконец сказал он. — И поэтому хочу, чтобы ты была осторожна. Он вышел вчера. В одиннадцать утра. Сразу сел на поезд до вашего города. Мы засекли его по камерам на вокзале. Он не прятался. Понимаешь? Он хотел, чтобы мы знали, куда он едет.
— Он едет ко мне.
— Похоже на то.
Вера закрыла глаза. Перед внутренним взором проплыло лицо брата — каким она видела его в последний раз. Зал суда. Он в клетке, в сером спортивном костюме. Небритый, но спокойный. Даже расслабленный. И улыбка. Легкая, почти незаметная улыбка, с которой он смотрел не на судью, не на присяжных, а на нее. На Веру. Как будто говорил: «Ты тоже часть этого. Ты всегда была частью».
— Алексей Иванович, — ее голос стал тише, но тверже. — У вас остались связи в МВД?
— Кое-какие есть.
— Мне нужна информация. Все, что есть по его передвижениям. Адрес, если он где-то остановился. Контакты. Все.
— Ты же понимаешь, что я не имею права...
— Он убийца. Серийный. И он на свободе благодаря дыре в законодательстве. Если вы не поможете мне, то помогите хотя бы тем, кто может стать его следующей жертвой.
Ткач снова замолчал. Она слышала, как он щелкает зажигалкой — прикуривает новую сигарету.
— Хорошо, — выдохнул он вместе с дымом. — Я пробью кое-что. Но ты должна понимать: формально он чист. Несудим. Закон на его стороне. Если он захочет с тобой встретиться, ты ничего не сможешь сделать.
— Я смогу, — ответила Вера. — Я смогу с ним поговорить. Это моя работа.
Она положила трубку и уставилась на темный экран телефона. Работа. Как будто это была просто еще одна смена. Как будто объект за баррикадой был не ее братом, а очередным безумцем, которого нужно уговорить не нажимать на курок.
Но Влад не был безумцем. В том-то и заключался главный ужас. Все психиатрические экспертизы, все тесты, все интервью показывали одно: Владислав Горелый полностью вменяем. Он осознавал свои действия. Он мог руководить ими. Он просто хотел того, чего хотел. А хотел он создавать красоту — так он это называл. И материалом для этой красоты служили люди.
Вера встала, прошла в спальню и остановилась перед книжным шкафом. За рядом потрепанных учебников по психологии стояла старая жестяная коробка из-под печенья — единственная вещь, которая связывала ее с прошлой жизнью. Она достала коробку, поставила на стол, открыла.
Внутри лежали фотографии. Семейные, черно-белые, выцветшие от времени. Вот они с Владом на даче: ей шесть, ему десять, оба в панамках, она держит в руках сачок, он — банку с пойманными бабочками. Вот выпускной Влада: он в белой рубашке, красивый, улыбчивый, любимчик учителей и одноклассниц. А вот их родители — молодые, счастливые, еще не знающие, что их сын вырастет в монстра, а дочь будет тратить жизнь на то, чтобы уговаривать других монстров не убивать.
Под фотографиями лежал конверт. Единственное письмо от Влада, которое она получила через год после приговора. Она никогда его не выбрасывала, хотя и не перечитывала. Сейчас, повинуясь какому-то мазохистскому порыву, она достала сложенный вчетверо лист и развернула.
Почерк у брата был каллиграфический, почти музейный. Он вообще был перфекционистом во всем.
«Вера, привет.
Я знаю, ты не ответишь. Ты всегда была упрямой. Помнишь, как мы спорили о вкусе яблок? Ты говорила, что зеленые кислые, а я — что в них больше жизни. Ты так и не поняла мою метафору. Ты вообще многого обо мне не понимала. Но я тебя не виню.
Здесь, в одиночке, у меня много времени думать. Я перечитал всего Достоевского, всего Ницше, всего Юнга. Знаешь, что я понял? Люди делятся на две категории. Одни созданы, чтобы потреблять красоту. Другие — чтобы ее создавать. Я всегда был из вторых. Просто мое творчество вышло за рамки общепринятой морали. Но мораль — это всего лишь договор большинства. Она не абсолютна.
Ты выбрала другую сторону. Ты стала психологом, чтобы понять таких, как я. Но ты не поймешь, пока не примешь главного: я не сумасшедший. Я художник. И мои картины — самые честные из всего, что создано человеком. Потому что в них есть смерть. А только на фоне смерти жизнь обретает смысл.
Когда-нибудь я выйду. И тогда мы поговорим лично. Обещаю.
Твой брат, Влад»
Вера перечитала последнюю строчку трижды. «Когда-нибудь я выйду». Это не было надеждой, мечтой или бравадой. Это был план. Он знал. Он всегда знал, что выйдет. И теперь он здесь.
Телефон снова пиликнул. Новое сообщение.
«Ты игнорируешь меня, сестренка. Это невежливо. Я заеду в гости. Часиков в восемь. Поставь чайник».
Вера посмотрела на часы. 19:42.
Она вскочила, заметалась по квартире, не зная, что делать. Бежать? Куда? К кому? В полицию? Но он ничего не сделал — пока. Вызывать подкрепление? Но она сама была частью системы, которая его освободила.
Остановилась у зеркала в прихожей. Из глубины стекла на нее смотрела бледная женщина с растрепанными волосами и красными белками глаз. На ней все еще была та самая замшевая туфля. Вторая валялась где-то в машине — она только сейчас заметила, что стоит босиком на одну ногу.
«Соберись. Ты переговорщик. Ты умеешь говорить с кем угодно. Это просто еще один разговор».
Но внутренний голос предательски дрожал.
Потому что Влад не был «кем угодно». Он был тем, кто научил ее бояться темноты в детстве — не монстрами под кроватью, а тихим, вкрадчивым голосом, который рассказывал ей на ночь сказки собственного сочинения. Темные, странные сказки, где герои умирали красиво, а зло побеждало не потому, что было сильнее, а потому, что было умнее.
Вера тряхнула головой. Хватит.
Она прошла на кухню и налила себе еще вина. На этот раз в бокал. Потом подумала и поставила второй бокал на стол.
Раздался звонок в дверь.
Ровно восемь. Он всегда был пунктуальным.
Продолжение следует...