Иногда христианская жизнь начинает выглядеть как лабиринт. В Евангелии сказано: «Просящему у тебя дай» — и кажется, что надо отдавать всякому и всегда. Сказано: «Не противься злому» — и в памяти возникает преподобный Серафим Саровский, который не стал сопротивляться разбойникам. Сказано: «Отвергнись себя» — и вот уже появляется соблазн вообще ничего не хотеть, ни о чём не просить, не защищаться, не беречь себя, не отстаивать семью, не строить жизнь.
А потом выясняется, что у святых отцов есть толкования, уточнения, различения. Что «дай просящему» не отменяет слов апостола Павла: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2 Фес. 3:10). Что монашеский подвиг добровольной беззащитности нельзя автоматически переносить на отца семейства, который отвечает не только за себя, но и за жену, детей, стариков. Что в житиях чаще громко звучат примеры крайнего самоотречения, чем примеры обыкновенной верности: работать, кормить семью, воспитывать детей, защищать близких, платить долги, терпеливо нести быт.
И тогда возникает тревожный вопрос: чтобы быть христианином, надо стать фарисеем или книжником? Надо ли всё время знать тонкости, каноны, толкования, исключения, исторический контекст? Или иначе ты неизбежно либо сорвёшься в жестокость, либо сгоришь от ложного подвига?
Ответ, кажется, такой: христианину не надо быть фарисеем в евангельском смысле — человеком буквы без любви. Но христианину необходимо учиться рассуждению. А рассуждение невозможно без знания Писания, Предания, опыта Церкви и собственной меры.
1. Христос обличал не знание, а лицемерие
Слово «фарисей» в нашей речи почти стало синонимом религиозного формалиста. Но исторически фарисеи были людьми, серьёзно относившимися к Закону. Проблема, которую обличает Христос, не в том, что они знали Писание. Проблема в том, что знание могло превращаться в самодовольство, осуждение и духовную слепоту.
Христос говорит:
«На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак всё, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте»
Мф. 23:2–3.
То есть Сам Господь различает: одно дело — знание и учительство, другое — лицемерная жизнь. Он не говорит: «Ничего не изучайте». Он говорит: «Не живите двойной жизнью».
Более того, в Евангелии есть удивительный образ положительного книжника:
«Всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей новое и старое»
Мф. 13:52.
Значит, проблема не в том, чтобы быть «книжником» как человеком, знающим Писание. Проблема — быть книжником, не наученным Царству Небесному. То есть знать слова Божии, но не иметь духа Христова.
2. Евангелие не отменяет рассуждения
Есть евангельские слова, которые звучат абсолютно:
«Просящему у тебя дай»
Мф. 5:42.
«Не противься злому»
Мф. 5:39.
«Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя»
Мк. 8:34.
Но Церковь никогда не читала эти слова как механическую инструкцию, одинаковую для всех ситуаций. Не потому, что Церковь «смягчает» Евангелие, а потому что само Евангелие требует не механического исполнения, а живого духовного понимания.
Апостол Павел, тот же апостол, который учит милосердию и любви, пишет:
«Если же кто о своих и особенно о домашних не печётся, тот отрёкся от веры и хуже неверного»
1 Тим. 5:8.
И он же говорит:
«Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь»
2 Фес. 3:10.
То есть христианская милостыня не равна поощрению праздности. Милосердие не обязано быть слепым. Любовь не обязана быть безответственной.
Уже в древнехристианском памятнике «Дидахе» есть фраза:
«Пусть милостыня твоя запотеет в руках твоих, пока не узнаешь, кому даёшь».
Это не призыв к скупости. Это призыв к рассуждению. Дай — но не превращай милостыню в участие во зле, зависимости, праздности или обмане.
3. Милостыня: между жестокостью и наивностью
Святые отцы говорят о милостыне очень сильно. Святитель Василий Великий пишет почти страшные слова:
«Хлеб, который ты удерживаешь, принадлежит голодному; одежда, которую ты хранишь в сундуке, — нагому».
Это не оставляет нам удобной возможности сказать: «Моё — только моё». Христианин не может жить так, будто чужая беда его не касается.
Но рядом стоит и апостольское слово о труде. Святитель Иоанн Златоуст, толкуя послания апостола Павла, обращает внимание на праздных людей, которые прикрываются благочестием, но живут за счёт других. Апостол не запрещает помогать слабым, больным, старикам, детям, вдовам, попавшим в беду. Он обличает тех, кто не хочет трудиться.
Здесь появляется важное различие:
- не может работать — одно;
- временно нуждается — другое;
- оказался в беде — третье;
- не хочет трудиться и использует чужую доброту — четвёртое.
Христианин призван к милосердию, но не обязан быть духовно беспомощным. Иногда дать деньги — добро. Иногда лучше дать еду. Иногда — помочь найти работу. Иногда — не поддерживать разрушительный образ жизни. Иногда — дать, даже понимая риск обмана, чтобы не окаменеть сердцем. А иногда — отказать, чтобы не участвовать в чужой лжи.
Это и есть рассуждение.
4. Самозащита: монашеский подвиг и ответственность мирянина
Пример преподобного Серафима Саровского, который не стал защищаться от разбойников, потрясает. Но его нельзя читать плоско. Преподобный Серафим был монахом, человеком, добровольно отрёкшимся от мира, не имевшим семьи, детей, обязанности кормильца. Его подвиг — личный подвиг крайнего незлобия и предания себя Богу.
Можно ли этот пример поставить как норму для отца семейства? Осторожно. Очень осторожно.
Если человек один — он может принять на себя подвиг непротивления. Если же за ним стоят жена, дети, немощные родители, то он отвечает не только за свою душу, но и за их жизнь. Апостольское слово звучит прямо:
«Если кто о своих и особенно о домашних не печётся, тот отрёкся от веры и хуже неверного»
1 Тим. 5:8.
Здесь забота о домашних — не «маловерие» и не «приземлённость». Это часть христианской верности.
Святитель Иоанн Златоуст часто говорит о семье как о месте спасения. Для него дом — не помеха духовной жизни, а малая церковь. Забота о жене, муже, детях, слугах, ближних — не менее реальное поле христианства, чем пустыня.
Поэтому вопрос самозащиты нельзя решать лозунгом. Одно дело — месть. Другое — защита слабого. Одно дело — ненависть к врагу. Другое — остановить насилие. Одно дело — личное смирение. Другое — попустительство злу, от которого пострадают другие.
В православной традиции есть сложное отношение к воинскому служению и применению силы. Например, 13-е правило святителя Василия Великого говорит, что убийство на войне не приравнивается к обычному убийству, но всё же предлагает воинам время воздержания от Причастия. Это показывает саму логику Церкви: защита может быть необходимой, но насилие всё равно остаётся трагедией, а не доблестной игрой.
Христианин не должен любить насилие. Но он не обязан предавать ближних под видом «смирения».
5. Почему монашеские примеры звучат громче?
Потому что житие святого — это не биография в современном смысле. Это духовная икона. Оно показывает не всю жизнь человека, а то, что Церковь хочет выделить как знак Царства Божия.
Поэтому в житиях часто звучат:
- отказ от имущества;
- терпение обид;
- добровольная нищета;
- молчание перед клеветой;
- уход от власти;
- безбрачие;
- пустынножительство;
- мученичество.
Это ярко. Это предельно. Это поражает воображение.
А вот подвиг семейной жизни часто менее заметен. Он не так «сюжетен». Там не всегда есть эффектная сцена: разбойники, темница, пустыня, лев, огонь, казнь. Там есть другое: двадцать лет верности, бессонные ночи с ребёнком, уход за больным супругом, честный труд, отказ от измены, терпение характера другого человека, способность просить прощения, воспитание детей, борьба с раздражением, сохранение молитвы среди усталости.
Это не меньший подвиг. Просто он тише.
Преподобный Амвросий Оптинский говорил просто:
«Жить — не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем моё почтение».
В этой фразе нет внешней героики. Но если попробовать так прожить хотя бы неделю, станет ясно, что это не меньше пустыни.
6. Жития не всегда отвечают на наши вопросы
Пример с Петром и Февронией здесь очень показателен. Мы называем их покровителями семьи, но современный читатель, открывая их житие, может удивиться: там не так много того, что мы сегодня ожидали бы от «жития о семье». Мы почти не видим подробностей их супружеской любви, быта, воспитания детей. Текст во многом построен по законам древнерусской повествовательной традиции, с фольклорными мотивами и символическими сюжетами.
Отец Савва Мажуко действительно обращал внимание на эту странность: мы ищем в Петре и Февронии образец семейной педагогики или психологии брака, а находим совсем другой жанр.
С историко-литературной стороны важно формулировать аккуратно. «Повесть о Петре и Февронии» была создана Ермолаем-Еразмом в XVI веке. Она долго воспринималась неоднозначно именно из-за своего необычного, во многом фольклорного характера. Насколько корректно говорить, что святитель Макарий Московский не включил её в Великие Четьи-Минеи, требует проверки по источникам; точно не стоит называть здесь Макария Желтоводского — это другой святой и другая эпоха. Более осторожная формулировка могла бы быть такой: «Повесть о Петре и Февронии, созданная Ермолаем-Еразмом, имела сложную литературную и церковную судьбу и не сразу заняла то место, которое занимает в современном церковном сознании».
Но суть проблемы остаётся: житие не всегда отвечает на те вопросы, с которыми мы к нему приходим. Мы спрашиваем: «Как им строить семейный диалог?» А текст отвечает: «Вот образ верности, целомудрия, мудрости и совместного исхода ко Христу». Это не одно и то же.
7. Подвиг одного не всегда является правилом для другого
Одна из главных ошибок духовной жизни — превращать чужой подвиг в свою обязанность без учёта меры, звания и обстоятельств.
Преподобный Иоанн Лествичник называет рассуждение одной из высших добродетелей. В «Лествице» рассуждение — это способность понимать волю Божию в конкретной ситуации, а не просто применять правило без различия.
Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин в беседах с египетскими отцами также подчёркивает, что без рассуждения даже добродетель может стать опасной. Пост без рассуждения ломает тело и рождает гордость. Милостыня без рассуждения может питать зло. Смирение без рассуждения превращается в самоуничтожение. Послушание без рассуждения — в рабство человеку вместо служения Богу.
Авва Дорофей пишет о необходимости меры и отсечения своей воли, но у него это всегда связано с трезвостью, советом, послушанием опытному человеку, а не с хаотичным самонасилием.
Христианская жизнь — это не соревнование: кто больше отдаст, кто сильнее унизит себя, кто меньше защитится, кто быстрее исчезнет как личность. Это путь исцеления человека во Христе.
8. «Отвергнись себя» не значит «уничтожь себя»
Слова Христа об отвержении себя часто понимают болезненно: будто христианин не имеет права хотеть, просить, защищаться, выбирать, отдыхать, радоваться.
Но «отвергнуться себя» — не значит стать пустым местом. Это значит отвергнуться ветхого человека: гордости, самоволия, похоти, жестокости, эгоизма, мстительности, идолопоклонства себе.
Христос не уничтожает личность. Он исцеляет её.
Когда человек под видом смирения перестаёт жить, перестаёт просить помощи, перестаёт защищать детей, терпит насилие, разрушает здоровье, уходит в пассивность и отчаяние — это не всегда подвиг. Иногда это духовно окрашенная форма капитуляции.
Есть смирение, а есть подавленность.
Есть кротость, а есть страх.
Есть жертвенность, а есть неспособность сказать «нет».
Есть терпение, а есть согласие на разрушение.
Есть подвиг, а есть бегство от ответственности под видом подвига.
И различить это без рассуждения невозможно.
9. Семейная жизнь — не вне Евангелия
Иногда создаётся впечатление, будто настоящее Евангелие возможно только в монастыре, а семья — это что-то второсортное: слабый вариант для тех, кто не смог выше.
Но это не церковное понимание.
Брак благословлён Богом. Христос совершает первое чудо в Кане Галилейской на браке. Апостол Павел сравнивает союз мужа и жены с отношением Христа и Церкви:
«Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви»
Еф. 5:32.
Святитель Иоанн Златоуст говорит о семье как о малой церкви. Он призывает мужей любить жён не как собственность, а жертвенно, по образу Христовой любви. Это очень высокий идеал — не ниже монашеского, а просто другой.
Семейный человек спасается не вопреки семье, а через семью: через верность, труд, ответственность, терпение, целомудрие, воспитание детей, заботу о близких, умение прощать, способность не превращать дом в ад.
Поэтому защита семьи, забота о заработке, просьба о справедливости, отстаивание границ — не автоматически «неевангельские» вещи. Они могут быть формой любви.
10. Как не погаснуть среди громких примеров?
Первое: помнить, что не всякий святой пример является прямой инструкцией.
Преподобный Серафим не сопротивлялся разбойникам. Но это не значит, что отец обязан спокойно смотреть, как бьют его ребёнка.
Мученик принимает смерть за Христа. Но это не значит, что человек обязан не лечиться от болезни.
Монах раздаёт всё имущество. Но это не значит, что мать семейства должна оставить детей без еды ради «подвига».
Юродивый терпит поношение. Но это не значит, что всякий христианин обязан терпеть психологическое и физическое насилие, не обращаясь за помощью.
Второе: искать не внешнее копирование, а внутренний дух.
У святого надо спрашивать не только: «Что он сделал?» — но и: «Какая добродетель в этом явлена?»
У преподобного Серафима — незлобие, доверие Богу, свобода от мести.
У мучеников — верность Христу выше страха смерти.
У бессребреников — свобода от корысти.
У семейных святых — верность, целомудрие, терпение, любовь.
А вот форма воплощения этой добродетели в моей жизни может быть иной.
Третье: советоваться. В древней монашеской традиции никто не считал безопасным самому себе назначать великие подвиги. Подвиг без совета легко превращается в прелесть, надрыв или гордость.
Четвёртое: помнить свою меру. Мера — не оправдание лености. Но отсутствие меры — тоже не святость.
Святитель Игнатий Брянчанинов много писал о том, что духовная жизнь должна быть трезвой, внимательной, не мечтательной. Он предупреждал против самочинных подвигов, когда человек берётся за то, что не соответствует его состоянию.
11. Фарисейство начинается там, где исчезает живой человек
Есть два противоположных вида фарисейства.
Первое — жёсткое: «Правило есть правило, человек не важен». Так фарисеи обвиняли Христа за исцеления в субботу.
Второе — романтически-подвижническое: «Настоящий христианин должен всё терпеть, всё отдать, никогда не защищаться, ничего не хотеть». Здесь тоже исчезает человек. Остаётся идеальная схема, под которую ломают живую душу.
Христос же говорит:
«Суббота для человека, а не человек для субботы»
Мк. 2:27.
Это не отмена заповеди. Это возвращение заповеди к её смыслу.
Заповедь дана для жизни, для исцеления, для любви, для спасения. Если наше понимание заповеди приводит к разрушению, отчаянию, жестокости к себе и другим, значит, мы, возможно, поняли не дух Евангелия, а только страшную карикатуру на него.
12. Так надо ли быть книжником?
Если под «книжником» понимать человека, который прячется за цитаты, чтобы не любить, — нет.
Если под «книжником» понимать человека, который изучает Писание, святых отцов, историю Церкви, чтобы не исказить Евангелие своей страстью, — да, в каком-то смысле надо.
Христианину нельзя жить одними лозунгами. «Дай всякому» — и «не поощряй праздность». «Не противься злому» — и «позаботься о домашних». «Терпи» — и «не участвуй во зле». «Смиряйся» — и «не предавай слабого». «Отвергнись себя» — и «возлюби ближнего как самого себя», а значит, и себя надо любить не эгоистически, но по-Божьи.
Христианская жизнь не сводится к простой формуле. Она требует сердца, ума, совести, опыта, совета и молитвы.
13. Что делать практически?
Можно предложить несколько ориентиров.
1. Читать Евангелие вместе с Церковью
Не только отдельные цитаты, но весь евангельский образ Христа. Христос милует, но и обличает. Прощает, но и говорит: «Иди и впредь не греши». Терпит зло против Себя, но защищает оскорблённую грешницу от толпы. Молчит перед Пилатом, но бичом изгоняет торгующих из храма.
2. Различать личную обиду и защиту другого
Не ответить на личное оскорбление — один подвиг. Не защитить ребёнка, жену, слабого — совсем другое.
3. Не копировать монашескую меру в семейной жизни автоматически
Монах даёт обеты. Семейный человек даёт другие обещания. У него другая форма креста.
4. Проверять подвиг плодами
Если «подвиг» рождает любовь, мир, трезвость, смирение, большую ответственность — возможно, он от Бога.
Если он рождает отчаяние, пассивность, озлобление, разрушение семьи, тайную гордость или желание исчезнуть — нужно остановиться и посоветоваться.
5. Не путать громкость с высотой
Тихая верность может быть выше эффектного жеста. Иногда не уйти, не бросить, не изменить, не озлобиться, не сломаться — это и есть настоящий крест.
Заключение
Чтобы быть христианином, не надо становиться фарисеем — человеком буквы, осуждения и лицемерия. Но надо перестать быть духовно наивным. Евангелие требует не механического исполнения цитат, а жизни во Христе. А жизнь во Христе невозможна без рассуждения.
Святые примеры не даны нам для того, чтобы мы погасли от невозможности им подражать. Они даны, чтобы показать: человек может стать Божиим. Но путь к этому у монаха, мученика, епископа, матери, отца семейства, воина, врача, учителя, бедняка, больного, старика — может выглядеть по-разному.
Не всякая защита себя — маловерие.
Не всякое терпение — добродетель.
Не всякая раздача денег — милостыня.
Не всякий отказ — жестокость.
Не всякая беззащитность — святость.
Не всякая ответственность за семью — «мирская слабость».
Христианство не зовёт нас сдаться и исчезнуть. Оно зовёт нас умереть для греха — и ожить для Бога. А это разные вещи.
И, может быть, главный вопрос звучит не так: «Как мне буквально повторить поступок святого?»
А так: «Как мне в моём звании, моей мере, моей ответственности и моих обстоятельствах остаться верным Христу?»
Вот здесь и начинается не фарисейство, а настоящее христианское рассуждение.