Суворов умел брать неприступные крепости, гонять французов и переходить через Альпы так, будто это утренняя прогулка за молоком. За всю карьеру он не проиграл ни одного сражения — редкий случай, когда слово «легенда» не рекламный мусор, а сухая статистика.
Но нашёлся человек, который смог победить непобедимого. Не султан, не Наполеон и не австрийский интриган. Собственный император.
В феврале 1797 года Павел I отправил фельдмаршала в отставку без права носить мундир, а к маю упрятал в глухое новгородское село под надзор. В столице, похоже, рассчитывали, что в деревенской изоляции 66-летний полководец перестанет быть проблемой. Вместо этого старик начал вставать затемно, обливаться ледяной водой и кукарекать на весь двор.
«Пудра не порох, букля не пушка»
Павел I взошёл на престол в ноябре 1796 года и принялся перестраивать русскую армию по прусскому образцу: новые уставы, бесконечная муштра, парики с буклями и косами. Суворов, прошедший Семилетнюю войну против Пруссии, копировать побеждённых не видел смысла:
«Русские прусских всегда бивали, чего же тут перенимать?»
А его второй афоризм разошёлся по полкам как анекдот:
«Пудра не порох, букля не пушка, коса не тесак, и я не немец, а природный русак».
Словами дело не ограничилось. Новые порядки в своих войсках фельдмаршал вводить не торопился — а это уже не критика, это саботаж воли монарха.
В начале февраля 1797 года Суворов подал прошение об отставке, и смысл его сводился к дерзкой формуле: раз войны нет — мне делать нечего. Павел сделал эту фразу официальной причиной. Приказ от 6 февраля гласил: «...так как войны нет и ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы». Без права ношения мундира — для полководца с шестью десятками побед это как лишить хирурга рук.
Суворов уехал в своё имение под Кобрином, и следом потянулись преданные офицеры — 18 человек. Вот тут в Петербурге занервничали по-настоящему: Павел боялся не старика в халате, а имени, вокруг которого могла собраться недовольная муштрой армия. Пошли доносы о «волнении умов» и в Кобрин примчался коллежский асессор Николев с указом: везти опального в новгородскую глушь, офицерам следовать за ним запретить. На сборы Суворову дали четыре часа.
«Слишком много милости! Для Суворова довольно и одного часа», — ответил фельдмаршал и сел в карету.
5 мая 1797 года он прибыл в село Кончанское под Боровичами.
Присматривал за ним сначала боровичский городничий Вындомский, а с осени — тот самый Николев, чьи донесения в столицу теперь служат историкам источником бытовых подробностей. Режим первое время был почти арестантский: переписка читалась, гостей принимать не велено. Однажды Суворов рискнул съездить к соседке за семь вёрст — пообедать. Доложили императору. Ответ пришёл на высочайшем уровне: «разъезды по гостям графу Суворову воспретить».
Так что же не поделили император и его лучший полководец?
Часы против кувалды
Если совсем коротко: Павел хотел сделать из армии часы, Суворов — кувалду. И Павел не был просто безумцем с линейкой для буклей. В армии после Екатерины хватало бардака: «мёртвые души» в полковых списках, офицеры в вечных отпусках, дворянские недоросли, числившиеся на службе с пелёнок. Павел ударил по фиктивной службе — кто был в списках только на бумаге, тому пришлось либо служить, либо исчезнуть из списков. Он всерьёз занялся солдатскими школами: за четыре года его правления в них обучилось 64 тысячи человек — против 12 тысяч за всё долгое царствование Екатерины.
Беда в том, что порядок он слишком часто путал с дрессировкой на плацу. Солдат у Павла — винтик, мера успеха — парад, дисциплина — палка. У Суворова всё наоборот, и это не вкусовщина, а его «Наука побеждать»: быстрота, глазомер, натиск и принцип «каждый воин должен понимать свой манёвр». Для Суворова строй был средством. Для Павла строй то и дело становился целью.
Разницу между их подходами кратко собрал в табличке.
Оба видели реальные болезни армии — лечили разными лекарствами. Каркас Павел построил неплохой, только дух из армии при этом старательно выколачивал.
И вот носитель этого духа оказался в деревне. Что делает полководец, у которого отняли армию?
Подъём — до рассвета
Заводит себе режим, от которого взвыл бы современный биохакер. Вставал Суворов по походной привычке за два часа до рассвета, а то и раньше. Чем занимался утром? Молитва, духовные книги, записи при свече. Затем шел во двор, к корыту: ведро ледяной воды на плечи и голову в любую погоду, хоть в метель. Напомню: человеку под семьдесят.
По рассказам современников, после обливания он хлопал в ладоши и кричал петухом — как в походе, когда поднимал лагерь. Армии рядом не было, лагерь существовал только в воспоминаниях, но крестьяне в окрестных избах привыкли: граф встал — скоро и солнце выйдет.
Дальше — пешком в сельскую церковь, отстоять службу целиком, попеть и почитать на клиросе. Еда на его столе всегда была простая: щи, каша, уха; деликатесов не признавал, даже когда стол накрывали для редких гостей. Дома ходил в старом халате, нередко босиком, чем приводил в оторопь приезжих: они ждали увидеть разодетого фельдмаршала, а видели худого подвижного деда в исподнем. Даже соболью шубу, подарок Екатерины II, он, по рассказам, возил с собой сложенной, но не надевал. Принцип: тело должно работать само и согревать себя.
А когда тело отдыхало, работали голова и руки.
Помещик, которому не всё равно
Бездействие Суворов лечил хозяйством. Разбивал сады, сажал плодовые деревья, вникал в дела управителей и крестьянских дворов, мирил ссоры, бывал на свадьбах и крестинах. Раздражался, когда детей слишком рано загоняли во взрослую полевую работу, и вмешивался в распоряжения управителей; сам проверял, как деревенские ребятишки учатся грамоте и счёту, и играл с ними в бабки. Рисовать пастораль не будем — он оставался помещиком XVIII века. Но по меркам своего времени это был помещик, которому было дело до людей на его земле, и крестьянская молва это запомнила.
Свободные часы — книги и языки. Читал он столько, что окончательно посадил и без того слабые глаза. В окрестностях Кончанского жили карелы — и Суворов взялся за их язык, как привык в походах: на ходу, с тетрадкой, проговаривая слова вслух. Он любил в походах изучать иностранные языки ежедневно. И часто впечатлял дипломатов, ведя с ними переговоры на их же языке.
Но больше всего он тосковал по армии — в письмах жаловался на бездействие и просился воевать хоть куда-нибудь, вплоть до иноземных войск.
Первый звонок прозвенел уже через девять месяцев. В феврале 1798 года Павел прислал в Кончанское князя Горчакова: надзор снять, фельдмаршала пригласить в столицу. Суворов съездил — но каяться и выпрашивать милость демонстративно не стал, сослался на здоровье и вернулся в деревню.
А через год за ним приехали уже на других условиях.
Ночной гость
Начало февраля 1799 года — почти день в день два года спустя после приказа об отставке. В Кончанское прибыл флигель-адъютант Толбухин с письмом Павла:
«Граф Александр Васильевич! Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит. Римский император требует вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии...»
Суворова просили вернуться: Австрия терпела поражения от французов и настаивала, что во главе союзной армии должен встать именно Суворов. Павлу пришлось вернуть человека, которого он два года назад вычеркнул из армии. Старик собрался мгновенно — будто не было ни ссылки, ни возраста, ни обиды.
Дальше — Итальянский поход с чередой громких побед, легендарный альпийский переход, титул князя Италийского и чин генералиссимуса. И почти сразу — вторая опала: Павла раздражали слава полководца, донесения недоброжелателей, придворные интриги и самостоятельность Суворова в кампании.
Триумфальную встречу Суворова отменили. В мае 1800 года генералиссимус умер в Петербурге, в доме мужа своей племянницы графа Хвостова на Крюковом канале, так и не дождавшись приёма у императора. На могильной плите в Александро-Невской лавре — три слова: «Здесь лежит Суворов».