1947 год.
В одном из сел, что раскинулись вдоль реки Волги, жила-была одна семья. Небольшая по тем меркам, но очень дружная.
Отец семейства Кузьма Трофимович, мать Галина Сергеевна и их две дочери Зина и Ефросинья.
Зина, старшая из сестер, всегда пользовалась спросом у парней, русоволосая. нежная такая вся, веселая.
Походка у Зины была лёгкая, будто она не шла, а плыла над землёй. Голос у девушки был звонкий, словно колокольчик, и соседи, завидев Зину, вздыхали: "ну и девчонка у Птицыных получилась. Красавица какая! Такой бы жениха городского!"
А младшенькая Фрося была совсем другой - тихая, строгая и очень серьезная. Если Зина умела открыто выражать свои чувства - громко смеялась от радости или рыдала от печали, то Фрося лишь улыбалась уголком губ, или просто сопела, глядя исподлобья, когда ей было что-то не по нраву. Она не была красивой, то есть её никто таковой не считал - у девушки через всю щеку шел шрам, а походка Ефросиньи была вперевалочку, так как она сильно хромала.
И такой она стала в восемь лет, когда телега груженная мешками с зерном покатилась вниз по склону и девочка, собирающая одуванчики, не заметила опасности. Телега наехала на нее, и последствия того наезда остались на всю жизнь - шрам от гвоздя через щеку, и сломанная нога, которая плохо срослась.
Соседские дети дразнили: "Фроська-хромоножка", но брали ее в свои игры, потому что всегда с ней была Зина, которую все любили.
И если первое время девочка плакала и обижалась, то потом научилась делать вид, что не слышит обидных слов и от нее отстали. То ли дети выросли и поумнели, то ли надоело в пустоту обидные слова говорить.
Одно знала Ефросинья - за ней никогда не будут бегать парни, как бегают за ее красавицей сестрой. Тем более, когда после войны большой выбор невест.
Она не завидовала, нет. Она уже давно приняла себя такой.
Ежели судьба так распорядилась, так чего роптать? Сестре же она искренне желала счастья.
И вот настал час, когда Зинаида повстречала своего суженого, Семена Морозниченко. Фронтовик, воевал с 1943 года до самой Победы. Молодой и красивый темноволосый парень, что ходил за Зиной, словно приклеенный. Караулил ее, встречал с поля то с гостинцем, то со словом ласковым, то с гармошкой, запевая песню. А к осени 1947 года он посватался.
Отец Кузьма Трофимович долго не соглашался выдавать за него свою дочь, сомневался, так как слышал о Семене, что парень он справный, но ветреный. Галина Сергеевна тоже не восторгалась будущим зятем, но Зина ни о чем слушать не хотела.
- За Семёна пойду. Или так и останусь незамужней. Клянусь, помяните мое слово!
Мать с отцом вздохнули, переглянулись и согласились. Знали они, что Зина своего всегда добивалась, вот и пришлось им согласиться и свадебку дочери сыграть.
После свадьбы в доме Птицыных стало тихо. Зина уехала, и изба будто бы опустела. Фрося вязала на заказ, помогала матери по хозяйству, выходила на работу в поле. А вечерами она садилась у окна и слушала сверчков или песни молодого гитариста, что разносились по всей округе.
Раньше ей всегда было хорошо рядом с сестрой, можно было и поговорить с ней, и посмеяться, и попереживать. Теперь же говорить стало не с кем. Мать никогда не была болтливой, скорее, молчунья она, а отец за день на работе так упахивался, что не до разговоров ему было.
А затем случилась радость - весной 1949 года Зина родила дочку, которую назвали Настей. Кузьма Трофимович, ставший дедом, ходил сам не свой от гордости, да соседям хвастался:
- Какова красота! Ну вы гляньте, какая у меня внучка!
Соседи лишь улыбались, глядя на счастливого деда. И вздыхали, поглядывая на Фросю, которой, видно, суждено в девках помереть. Кто ж на такой женится? Глаза вроде добрые, а шрам все лицо портит. И ходит она, словно уточка, вперевалочку. А ведь какой хорошенькой она была до той поры, пока та окаянная телега на нее не наехала...
А Фрося и не чувствовала себя несчастной. Она с удовольствием играла с племянницей, помогала Зине, пока Семен был на работе, сдружилась и с матерью Семена, Матреной Семеновной, что тоже была, как поговаривали тогда, с изъяном. Руку она правую повредила, в колхозе работая во время войны, да так сильно, что плетью она висела.
Так что практически она не помогала невестке ни по хозяйству, ни с внучкой. Хотя Настеньку очень любила.
А потом пришла беда...
В самый разгар сенокоса после поля Зина пошла на речку ополоснуться. Уж слишком жаркое было лето, вот и решила она устаток прохладной водицей снять. Видели бабы, как спускалась она к кручине, но сами не пошли - скользкое там было место, и течение посильнее, чем в том месте, где обычно купались, а следовательно, вода постуденее. А дальше... Никто не видел, что случилось и как все произошло, все по домам ведь пошли. Только, когда Зины уж долго не было, кинулся Семен ее искать, да вдоль берега бегать. Вещи нашел у воды, нашел и косу, которой она работала на поле. А вот жены не было.
Зину нашли на следующий день - её тело унесло течением и прибило к берегу за поворотом. Оно зацепилось за корягу...
Как выла, словно обезумела, Галина Сергеевна! Соседи долгое время это еще вспоминали. Помнили, как Кузьма Трофимович ушел к реке и проклинал её, ругаясь на воды, что дочь его забрали.
И Фрося словно в себя ушла. Она все думала - как же несправедлива жизнь. Лучше бы она! Лучше бы ее та река забрала...
****
Семён Морозниченко первую неделю после похорон ходил как потерянный. Он то и дело брал в руки платье жены и сидел, словно каменный, то брал в руки топор и начинал усердно колоть дрова, словно пытаясь потратить все свои силы, чтобы на переживания их не хватало.
- Не управляюсь я с дочуркой, - пожаловался он Фросе, когда та пришла проведать Настеньку.
Сам он сидел за столом, голову руками обхватив, пока девочка спала на ее руках.
- Да уж, - Матрена Семеновна вздохнула. - Сердце кровью обливается, когда смотрю на свою внученьку, а в руки взять не могу - уронить ее боюсь. Правая совсем не слушается, а левая так к середине дня устает, что такой же плетью висит.
Фрося вздохнула. Да, и помочь им некому - отец и брат Семена с войны не вернулись, а другая родня далече живет.
- Так может... Может, заберу я ее к себе? - тихо спросила она.
- Как к себе, Фрось? - Матрена Семеновна посмотрела на нее и слеза скользнула по ее щеке. - Ты что же...
- Тяжко вам с ней управляться, сами говорите. А у нас дома и папа, и мама за ней приглядят, покуда я на работе.
Матрена Семеновна заплакала и запричитала:
- Что же за жизнь такая? За что же она такую махонькую осиротила? Без мамки осталась Настенька моя! И я, как бабка, бесполезная совсем.
- Мама, не говори так.. - Семен вздохнул тяжело и глаза его стали влажными, а Фрося тихо произнесла:
- Я ж не насовсем ее забираю. Вот подрастет немного, и заберете ее. Проведывайте, помогайте, но лучше ей у нас будет.
Матрена Семеновна покачала головой, а Семен кивнул:
- Пожалуй, Ефросинья, так лучше будет. Так я спокоен буду, зная, что девочка моя в руках надежных. Ты не думай - вся помощь, что потребуется от меня, будет. И коли там бате что помочь надо - так я всегда пожалуйста. Через три дня в город поеду, ты ж скажи, что для дитя надо. Там, ткани какие..
- Скажу, Сема, скажу. - Фрося с облегчением вздохнула. Для того она сюда и пришла, чтобы девочку забрать. - Держи девочку, соберу нужное и пойдем к нам.
Когда Фрося и Семен вошли в избу Кузьмы Трофимовича, он взял свою внучку на руки и повторил то же самое, что говорила и его дочь младшая:
- Семён, Настька - твоя дочь. Так было и так будет. Но пока она маленькая, пусть живёт у нас. Приходи, навещай, помогай, чем можешь. А когда подрастёт, так заберешь ее.
Семён кивнул, даже не споря. Вздохнул с облегчением, как показалось Фросе. Слишком быстро, слишком легко он согласился, словно гора у него с плеч упала. И она его понимала - нелегко мужику с такой махонькой девочкой.
После, уложив племянницу спать, Фрося плакала над люлькой, подумав в который раз - вот жили-были две сестры. И та, которая должна быть счастливой женой и матерью, теперь в земле сырой. Лучше бы не стало её, Фроськи...
****
Сначала Семён приходил часто, Настю на руках носил, а когда та к году стала делать первые шаги, то на лице его столько счастья было, что Фрося умилялась - хороший он папка. Вот подрастет Настенка еще немного и можно без страха отдать ее отцу.
А потом вдруг его появления стали более редкими, сошли вообще на раз в неделю. Сначала Фрося не понимала, в чем дело, но ей подсказала соседка Дуся, сплетница, каких еще поискать:
- Фрось, а ты знаешь, что зятек-то твой за Любкой Касаткиной увивается?
- С чего ты взяла? - Фрося выпустила из рук рубашечку Насти, которую в корыте застирывала.
- Сама лично своими глазами видела, как милуются они на ферме. А ты не знала разве? Так уж многие о том говорят. Вроде по серьезному у них всё.
- Не знала...
- Так что будет у твоей Настьки новая мамка. Ну, а что? Семен молодой еще, красивый, работящий. Что же ему, век куковать вдовцом, что ли? - сказала, и скрылась за забором.
А Фрося поджала губы и засопела. Нет, конечно, не век ему куковать. Но всего девять месяцев прошло, как Зиночки не стало.
Неприятно стало девушке, что Семен так скоро замену ей нашел, так неприятно, что сердце сжалось.
А вечером Семен сам объявился, когда Фрося не знала, как отцу и матери рассказать. А может, они уж тоже сплетни услышали, да молчат, не обсуждают это.
Когда он вошел во двор, Фрося снимала уже высохшие рубашечки племянницы.
- Пришел наконец-то? - спросила она, не поворачиваясь к нему.
- Пришел. Настенька не спит?
- Нет еще. Заходи в избу, поговорить бы нам надо.
- Да, - услышала она и повернулась. Он стоял и мял в руках кепку и глаза его были опущены. - Нам и правда, поговорить надо.
Когда они все сели, Галина Сергеевна водрузила самовар на стол и раздала всем кружки.
- Ты о чем поговорить хотел? - первая подала голос Фрося, глядя на Семена, что держал дочку на руках. - Уж не о Любке ли Касаткиной с четвертой фермы?
Он замер, замешкался словно, а потом кивнул:
- О ней. Вы можете меня упрекать, говорить, что я быстро Зину забыл, но это не так. Я любил Зину, но ее больше нет, а Настеньке мама нужна. И мне хозяйка в дом. Мама не управляется сама, а Люба... Она хорошая, работящая, хозяйственная...
Галина Сергеевна сидела белая, как полотно, а Кузьма Трофимович встал и подошел к окну. Он молчал, не зная, что сказать. Они понимали, что прав он, но было так неприятно...
- Что же, Семен, - Фрося пожала плечами. - Коли на то твоё решение, пусть так и будет. Только не спеши Настеньку от нас забирать, пусть с нами побудет. Как пообживешься с новой молодой женой, так и заберете ее.
****
Через две недели Люба с вещами в дом Семена жить перешла. И вопреки договоренностям, он пришел и забрал дочку. Той уж год и три месяца была, она еще ходила неуверенным шагом, малая совсем, но сильно рыдала, словно что-то чувствуя, когда отец ее забирал.
- Ну зачем сейчас-то, Семен? - плакала Ефросинья. -Оставь пока. Ну видишь, как рыдает?
- Ничего, привыкнет. Фрось, моя она дочка, понимаешь? И возле меня быть должна. И чем раньше она к Любе привыкнет, тем лучше.
- Тогда дозволь навещать ее... - прошептала она и Семен кивнул, покидая их двор.
Вот только Фрося каждый раз убеждалась, что поторопился Семен с решением. Она видела Любкин недовольный взгляд, когда Настя просится на руки или капризничает. Как порой грубо та берет ее за руку и отводит от какой-то малейшей опасности. И что ни капельки ласки нет в Любкиных глазах, когда она смотрит на девчушку.
А однажды Матрёна Семёновна, придерживая больную руку, сказала Фросе шёпотом:
- Она её щиплет, Фрося. Я видела своими глазами и бранила ее за это, только кто ж меня слушает? Когда Семёна нет, то прижмёт она пальцами её плечико, дитя плачет, а она говорит: "не реви, не реви". И так громко, что та еще пуще в плаче заходится. Я уж утешаю внучку, пытаюсь уберечь, но всё равно та исподтишка обижает ее. А Сема мне не верит, говорит, что кажется мне всё это. А еще знаешь... Семен будто бы сам пожалел, что так рано забрал Настеньку от вас. Ой, боюсь, своё дитя общее родится у них, так вовсе девчонку затюкают. Ты б поговорила с ним, тебя-то он уважает...
Этого уже Фрося не могла вытерпеть. Она пошла к сараю, где работал Семен и сказала властным голосом:
- Вот что, Семен! Забираю я от вас Настю. Думаешь, глаза мои не видят, что в тягость вам она? От Любки ни капли нежности, ни любви к ней нет. Да и тебя словно подменили.
- Ты что такое говоришь? - он опустил топор и посмотрел на Фросю. - Всё у нас хорошо и гладко.
- У тебя, быть может, всё хорошо и гладко. А у Настеньки? Послушай меня, Семен - она была и будет твоей дочкой. Но покуда твоя Люба не примет это, девочка у меня поживет.
Она развернулась, пошла в дом и, взяв девочку, вышла с ней.
- Принесешь ее вещички.
Она думала, что он сейчас будет ругаться, девочку у нее отнимать, но Семен просто кивнул и Фрося убедилась, что Матрена Семеновна была права - он и сам пожалел, что так рано забрал свою дочь от нее. А еще девушка вдруг подумала, что новая жена - это новая семья. Такое было у соседей Пастуховых. Муж к другой ушел, там дети родились, и от первой жены ребятишки ему будто бы ненужными они стали.
И, быть может, неправильно Настю забирать, но Любке Фрося не доверяла.