Исповедь детдомовки Запись 1. Дом малютки
Меня никто не учил любви.
Жизни — да. Терпеть — да. Молчать — да. Открывать рот, когда в него суют ложку с кашей, — да. Не плакать слишком долго, потому что всё равно никто не придёт, — тоже да.
А любви — нет.
Не помню, как меня принесли туда в первый раз. Наверное, в каком-нибудь одеяле. Наверное, с бумажкой. С фамилией, датой рождения и прочерками там, где у нормальных детей бывают мама и папа.
Я не помню роддом. Не помню рук, которые держали меня самой первой. Не помню голоса женщины, которая меня родила.
Может, она вообще на меня не смотрела.
А может, смотрела — и всё равно ушла.
Первое, что я помню, — коридор.
Длинный, светлый, чужой. Такой чистый, что от него становилось холодно. Медсестра вела меня за руку, а я неуклюже переставляла ноги и старалась не споткнуться. На мне было платье. Неудобное, колючее, слишком нарядное для ребёнка, который понятия не имел, зачем его наряжают.
Позже я узнала, что мне тогда было два с половиной года.
А в тот день я просто поняла: что-то происходит.
Со мной всегда что-то делали, не объясняя зачем. Мыли. Кормили. Переодевали. Сажали в манеж. Выводили на прогулку. Укладывали спать. Поднимали. Снова кормили.
Но в тот день меня не просто куда-то вели.
Меня показывали.
В комнате сидели незнакомые люди. Мужчина и женщина. Они смотрели на меня так, как взрослые смотрят на вещи, которые собираются купить, но пока сомневаются.
Подойдёт или нет.
Сломана или ещё можно починить.
Женщина улыбнулась. Слишком широко. Слишком осторожно. Мужчина сказал что-то ласковое, но я не ответила. Я вообще тогда плохо говорила. Не потому что не могла. Просто не видела смысла.
Зачем говорить, если никто не слушает?
В доме малютки это понимали быстро.
Не надо было звать маму — мамы не было.
Не надо было плакать — подойдут, только если мешаешь другим.
Не надо было хотеть чего-то своего — своего всё равно не было.
Кроватка была не моя. Игрушки были не мои. Одежда была не моя. Даже имя, кажется, было не совсем моё.
Кто-то из персонала назвал меня Анфисой. Говорили, из-за курносого носа и тёмных глаз. Я была похожа на обезьянку из мультика "Вера и Анфиса".
Смешно, правда?
Ребёнок без матери. Без отца. Без дома.
Зато с именем, которое кому-то показалось забавным.
Медсестра говорила тем людям обо мне. Перечисляла диагнозы, особенности, задержки, какие-то сложные слова. Я стояла рядом в красивом платье и смотрела на свои туфли.
Наверное, надо было улыбаться.
Наверное, хорошие дети на смотринах улыбаются.
Но я не знала, что такое быть хорошей.
Я знала только, что если тебя кормят — надо есть. Даже если не хочешь. Потому что взрослым виднее. Потому что если ребёнок не ест, у взрослых будут проблемы.
Не у ребёнка.
У взрослых.
Если ты заболеешь — тебя будут лечить. Не потому что тебя жалко, а потому что так положено. Если ты испачкаешься — тебя вымоют. Если ты плачешь — тебя могут взять на руки, но ненадолго. Рук на всех не хватает.
Любовь там была слишком дорогой вещью.
Её не выдавали по графику.
Нас сажали в огромный манеж, как кукол. Несколько детей сразу. Кто-то качался, кто-то сосал палец, кто-то молча смотрел в одну точку. Я тоже умела смотреть в одну точку. Очень долго. Так долго, что взрослые иногда пугались.
Но чаще не пугались.
Привыкли.
В доме малютки ко всему привыкают быстро. Даже к тому, что дети не зовут маму.
Потому что если никто не приходит, слово перестаёт иметь смысл.
Те люди пришли ещё раз.
Потом ещё.
Женщина каждый раз пыталась со мной разговаривать. Приносила игрушки. Гладила меня по голове. Мужчина присаживался на корточки, чтобы быть ниже, и протягивал руки.
Я не шла.
Не потому что боялась.
Я просто не понимала, зачем.
Взрослые в моей жизни менялись, как смены. Сегодня одна, завтра другая. Привязываться к ним было бессмысленно. Сегодня эта тётя кормит, завтра другая моет, послезавтра третья ругается, потому что кто-то описался после сна.
К ним нельзя было привыкать.
Но эти почему-то возвращались.
И однажды я начала их узнавать.
Не любить. Нет. До любви там было как до другой планеты.
Просто узнавать.
У женщины были тёплые руки. У мужчины — низкий голос. От него пахло улицей, машиной и чем-то незнакомым, домашним. Они смотрели на меня не так, как остальные.
Не сквозь меня.
А будто я правда существую.
Это было странно.
Страшно.
И немного приятно.
Когда мне исполнилось три, меня снова нарядили. На этот раз суеты было больше. Взрослые говорили быстро, улыбались, что-то подписывали, перекладывали какие-то бумаги.
Меня вывели из здания.
Я помню воздух.
Он был другим.
Не прогулочным, когда тебя выводят вместе со всеми и потом заводят обратно. А настоящим. Большим. Слишком большим.
Меня посадили в машину.
Я не плакала.
Детдомовские дети вообще не всегда плачут в моменты, когда надо бы. Иногда внутри просто выключается звук. Ты смотришь, как за окном остаётся здание, в котором прошла вся твоя короткая жизнь. И не понимаешь, надо ли прощаться.
Я не знала, что меня забирают домой.
Я не знала, что такое дом.
Я не знала, что у меня теперь будут мама, папа, бабушка, две кошки и маленькая собака.
Я не знала, что однажды привыкну к ним настолько, что снова стану уязвимой.
И уж точно не знала, что через несколько лет меня вернут обратно.
Как вещь, которая не подошла.
Когда она рассказывала мне это впервые, я не знала, что буду писать книгу.
Я просто слушала.
Запись 2 — через 3 дня.
Подпишись, чтобы не пропустить продолжение.