Январь 1913 года. Третьяковская галерея, Москва. Молодой мужчина перескакивает через ограждение, вытаскивает нож и три раза полосует холст. Потом кричит: «Довольно смертей, довольно крови!»
Картина о трагедии. Человек с ножом тоже говорит о трагедии. И всё равно режет холст.
Вот тут картина перестаёт быть просто историей.
Полное официальное название — «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». Холст, масло. 199,5 × 254 сантиметров. Хранится в Государственной Третьяковской галерее, Москва.
Народное «Иван Грозный убивает своего сына». Но это неточно. Репин написал не убийство. Он написал момент после. Царь уже понял, что сделал. И это страшнее самого удара.
Меня в этом всегда цепляет одно: на картине нет злодея. Есть человек, который только что уничтожил то, что любил больше всего. И не может с этим жить.
Откуда взялась эта картина
Март 1881 года. На набережной Екатерининского канала в Петербурге взрывается бомба. Гибнет Александр II. Потом казнь народовольцев. Репин называет этот год кровавым. Пишет, что «чувства были переполнены ужасами современности».
Написать об этом прямо невозможно. Цензура. Двор. Время такое.
И вот здесь начинается самое интересное.
Репин идёт на концерт Римского-Корсакова. Слышит симфоническую сюиту «Антар», вторая часть называется «Сладость мести». Музыка его потрясает. Он думает: это можно воплотить в живописи. Только не сегодня в XVI веке. Только не про народовольцев, про царя, который сам убил своего сына.
Это важно, потому что картина с самого начала была про современность. Просто спрятанную в историю.
Репин работал над ней два года. Сам вспоминал: «Писал залпами, мучился, переживал, вновь и вновь исправлял. Мне минутами становилось страшно. Я отворачивался от этой картины, прятал её».
Прятал. Сам художник прятал свою же картину. Ещё до любого запрета.
Первое ограничение: власть испугалась
Февраль 1885 года. 13-я выставка передвижников в Петербурге. Картина показана публике впервые.Коллеги, Крамской, Шишкин, ошеломлены. Долго молчат. Потом Крамской называет живопись «оркестром настоящим».
Но есть люди, которых картина не восхищает.
Обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев смотрит на неё и пишет: «Сегодня я увидел эту картину и не смог смотреть на неё без отвращения. Это художество без малейших идеалов, только с чувством голого реализма».
Александр III видит картину и выпускает резолюцию. Её снимают с выставки.
1 апреля 1885 года Третьяков, который уже успел купить полотно для галереи, получает официальное предписание: «Не допускать для выставок и вообще не дозволять распространения её в публике какими-либо другими способами».
Подумайте: человек купил картину и не может её показать. Она висит в его галерее под тканью.
Историки считают это одним из первых и самых резонансных случаев официальной цензуры по отношению к живописи в Российской империи. Прецедент, которого раньше не было, по крайней мере, такого публичного.
Почему именно эта картина? Официальной причины нет. Но контекст очевиден: 1881 год ещё не забыт. Картина про царя, убившего сына, в такое время читается иначе. Хотя Репин никакого манифеста не писал.
Запрет продержался три месяца. Его сняли 11 июля 1885 года, по личному ходатайству художника Алексея Боголюбова, близкого ко двору.
Второй раз: журнал с тиражом в сотни тысяч
А вот здесь история делает поворот, о котором обычно не говорят.
Тот же Победоносцев возвращается к картине позже, и снова добивается ограничений. На этот раз не на саму картину, а на её воспроизведение в прессе. Популярный журнал «Нива» хотел напечатать репродукцию.
Победоносцев написал: «Представляется неудобством напечатание в недорогом журнале с огромным тиражом такого снимка в том отношении, что этим как бы увековечивается всё зверство, на которое способен был русский царь. Едва ли задача таких журналов — популяризировать идею о царском самосуде и зверской несдержанности».
Вот в чём была разница. Картину в зале видят тысячи. Картину в журнале — сотни тысяч по всей стране.
Первое ограничение из-за политического страха. Второе — из-за страха перед масштабом. Из-за того, что образ «царь убивает сына» станет по-настоящему массовым.
Почему-то именно этот момент остаётся в памяти. Не сама картина была страшна, страшной её делало распространение.
1913 год: нож, хранитель и Репин, который не смог
16 января 1913 года.
Абрам Балашов, 28-летний иконописец, старообрядец, сын состоятельного фабриканта, приходит в Третьяковскую галерею. Он бывал здесь раньше. Часто. Знал картину.
Перескакивает через ограждение. Три удара ножом. Лица Ивана Грозного и царевича изрезаны.
«Довольно смертей, довольно крови!»
Балашова задержали немедленно. По свидетельствам современников, признали душевнобольным. Отпустили через два месяца на поруки отца.
Но есть деталь, которую обычно не упоминают.
Хранитель Третьяковской галереи Егор Хруслов, узнав о нападении, по свидетельствам источников того времени, бросился под поезд. Современники связывали этот поступок с произошедшим в галерее.
Нападение на картину стало потрясением не только для музея, но и для людей, которые отвечали за её сохранность.
Репин, увидев изуродованное полотно, кричал: «Боже, какой ужас, какое несчастие... Что же это такое? Да ведь это же непоправимо». Потом всё же попытался участвовать в восстановлении, переписал лицо царя.
И вот тут ещё один поворот.
Его собственная рука его подвела. Стиль изменился за тридцать лет. Лицо царя, которое он переписал в 1913 году, выбивалось из общего полотна. Реставрацию пришлось переделывать другим мастерам.
Художник не смог воспроизвести себя же.
Что в итоге
Два официальных ограничения. Один нож. Три разные причины.
Первый раз — политика. Власть испугалась образа царя, убившего наследника, на фоне свежей памяти о цареубийстве.
Второй раз — масштаб. Не сама картина опасна, а то, что сотни тысяч людей увидят её репродукцию и запомнят навсегда.
Третий — не решение властей, а нож в руках человека, который слишком буквально воспринял написанное. Который пришёл остановить смерть на холсте.
Сегодня картина находится в Третьяковской галерее и экспонируется под антивандальным стеклом в специальной климатической витрине.
Когда стоишь перед ней в зале, ощущение совсем другое, чем от репродукции. Почти два метра в высоту и больше двух с половиной метров в ширину. Царь смотрит на тебя. И в его глазах — не злоба. Только ужас от того, что он только что сделал.
И, возможно, именно это делает картину живой уже почти 140 лет. Она не про Грозного. Она про момент, когда человек понимает, что натворил. И с этим нельзя ничего сделать.
Больше таких историй в моём Телеграм канале или в Макс. Там короче, но не менее интересно.