Пёс увязался за Ниной на повороте, где дорога уходила от станции к дачам. Она прибавила шаг, но он не отставал, и по гравию за спиной тащился неровный стук его хромающей лапы.
Сумка с продуктами оттягивала правое плечо: хлеб, консервы, пачка чая, две банки тушёнки.
Нина перехватила ручку левой рукой, и лямка тут же врезалась в ладонь, в то мягкое место между большим и указательным, которое за зиму отвыкло от тяжестей. Сентябрь заканчивался. Солнце село за лесополосу минут двадцать назад, и небо над дачным посёлком было цвета остывшего чая, желтовато-серое, без единого облака.
Она не была здесь года три. С тех пор как мать умерла, Нина ни разу не приезжала. Соседка Валентина Сергеевна два раза писала ей, что забор завалился и калитку надо подправить, но Нина отвечала коротко «спасибо, потом», и потом наступало снова, и снова было «потом». А на прошлой неделе позвонил кто-то из правления, сказал: участок зарос, нужно решать. И Нина поехала. Не решать. Просто посмотреть.
Пёс шёл в трёх метрах позади. Крупный, тёмный, шерсть в репьях, уши обвисшие. На левой передней лапе он припадал при каждом шаге, и от этого его походка напоминала сбитый ритм, как если бы кто-то шёл и считал до трёх, пропуская второй счёт.
– Иди домой, – сказала Нина, не оборачиваясь.
Пёс не ушёл. Она слышала его дыхание за спиной, частое, хриплое, и запах мокрой шерсти мешался с запахом прелых листьев, которые лежали на дороге плотным ковром и расползались под калошами.
* * *
Он начал скулить у третьего дома от края. Нина к тому времени уже привыкла к его шагам за спиной и почти перестала оборачиваться. Но скулёж был другой, настойчивый и тонкий, как будто пса тянули на поводке, и он упирался всем телом.
Нина остановилась. Пёс стоял у калитки, серой, деревянной, с просевшей верхней петлёй. Забор покосился влево, и крапива вдоль него вымахала по пояс, уже побуревшая от первых заморозков. За забором виднелся дом. Бревенчатый, маленький, с одним окном по фасаду. Стёкла целые, но грязные, и сквозь грязь тянулось что-то жёлтое, отблеск или свет.
Пёс ткнулся носом в калитку и заскулил громче.
– Это не мой дом, – сказала Нина. Но собака просилась именно туда.
Щеколда была ржавой, и когда Нина потянула, металл скрежетнул так, что она отдёрнула руку. Крапива задела запястье, и кожа сразу вспыхнула, мелкие белые волдыри побежали к локтю. Нина потёрла руку о куртку, мужскую, на два размера больше, которую носила пятый год и не собиралась менять, потому что в ней было удобно и ни перед кем не надо было выглядеть.
Калитка открылась внутрь, и пёс протиснулся первым. Нина пошла за ним по дорожке, заросшей подорожником и мятой, и под ногами хрустели сухие стебли. Крыльцо в три ступени. Перила из бруса, один болтается. Дверь закрыта, но не заперта: ручка поддалась с первого раза, и из проёма качнулся воздух, тяжёлый, с кислым привкусом прокисшей еды и чем-то ещё, маслянистым и тёплым, как бывает от керосина.
* * *
Комната была одна, если не считать крохотных сеней, где стояли сапоги, ведро и лопата. Нина включила фонарик на телефоне, потому что выключатель у двери щёлкал впустую, и луч прошёлся по стенам, по полу, по столу у окна.
Стол был накрыт клеёнкой, бежевой, в жёлтых цветах, и край клеёнки загнулся, обнажив тёмную столешницу. На клеёнке стояла тарелка. Алюминиевая, мелкая. В ней засохла каша, гречневая, серая корочка сверху, и ложка торчала из каши, как воткнутая в землю палочка. Рядом кружка, коричневая от чайного налёта, с отколотым краем. И три блистера таблеток: два пустых, в третьем осталась одна капсула.
Нина поднесла фонарик ближе. На блистерах буквы мелкие, но она разобрала. Сердечные.
Пёс прошёл мимо неё, лёг у кровати, узкой, застеленной серым одеялом. Положил морду на лапы и прикрыл глаза, как ложатся в знакомом месте, где каждый угол принадлежит тебе. Одеяло было сбито к стене, и из-под него виднелся край подушки, продавленной посередине, с жёлтым пятном от пота, которое никакая стирка не возьмёт, потому что это не грязь, а годы.
На полу у кровати стояли тапки, войлочные, стоптанные, носами в одну сторону. Рядом табурет с газетой, сложенной вчетверо, и огрызком карандаша. Кто-то разгадывал кроссворд и остановился на середине.
А на стене, над изголовьем, висела фотография в деревянной рамке. Нина подняла фонарик. Старик на крыльце, худой, в клетчатой рубашке, большие уши, улыбается. Рядом с ним собака, тёмная, крупная, сидит, прижавшись к ноге. За ними крыльцо с резными перилами и куст сирени у угла дома. Нина задержала луч на фотографии, и пальцы, те, что держали телефон, чуть дрогнули.
На подоконнике стояла керосиновая лампа. Стекло закопчённое, фитиль обгоревший, но в стеклянном пузыре ещё плескался керосин. Нина коснулась металлического основания. Тёплое. Не от огня, от комнаты, от того сырого воздуха, который держит температуру, как старый дом держит тепло ушедших.
Она постояла ещё минуту. Потом повернулась и вышла. Пёс не двинулся с места. Нина обернулась в дверях.
– Пойдём отсюда.
Он не пошёл. Лежал у кровати, и хвост один раз стукнул по полу, как бьют, когда не хотят уходить, но слышат, что зовут.
Нина прикрыла дверь и пошла к своей даче. В кармане куртки лежал телефон, и рука сама нащупала его через ткань.
* * *
Участковый ответил на пятый гудок. Голос молодой, уставший. Нина объяснила: незапертый дом, сосед, каша засохшая, лекарства, собака. Участковый записал адрес, сказал «завтра с утра проверим» и повесил трубку.
Нина сидела на кровати в материнском доме. Матрас просел, и пружины упирались в бедро, но она не шевелилась. В комнате было холодно, батарей на даче не было, и от печи тянуло золой, которая лежала в топке пятый год. Нина не стала топить. Не потому что не умела, мать научила ещё в школе, а потому что растопить печь значило обжить дом, а она приехала не обживать.
Укрылась двумя одеялами и легла. От подушки пахло чем-то далёким, не пылью даже, а временем, как пахнут шкафы, которые долго не открывали. На тумбочке стояла мамина рамка с иконкой и стакан, пустой, с мутным кольцом на донышке.
Часы на стене не шли, стрелки застыли на без двадцати два, и от этого время в комнате остановилось, а за окном продолжалось, и лунный свет сдвигался по полу с такой медленной точностью, что Нина видела, как он переползает от ножки стула к порогу.
Она закрывала глаза и видела тарелку с кашей. Ложку. Блистеры. И фотографию.
Старик на крыльце, клетчатая рубашка, собака у ноги. Крыльцо с резными перилами. Куст сирени.
Нина перевернулась на другой бок. Одеяло сползло, и холод из-под кровати поднялся к лопаткам. Она натянула край обратно, сжала ткань в кулаке.
Крыльцо с резными перилами.
Мать говорила:
– Коля Колышев перила новые поставил, красивые, не то, что наши, огрызки.
Это было давно, лет десять назад, когда Нина ещё приезжала каждые выходные, и мать встречала её на станции в синем плаще с капюшоном. Дядя Коля жил через три дома. Высокий, худой, уши торчат. Работал на станции, путевым обходчиком, потом вышел на пенсию и остался на даче круглый год. Мать носила ему банки с вареньем, а он чинил ей забор. И у него была собака. Большая, тёмная, всегда сидела у крыльца.
Нина села на кровати.
Это был не чужой дом. Это был дом дяди Коли. Через три участка. Сидела в темноте и слушала, как за окном шуршит ветер в сухой траве. Потом легла обратно, но не закрыла глаза.
Пять лет. Пять лет она не приезжала. Мать умерла, и Нина закрыла дверь на ключ, повернулась и уехала. Тогда казалось правильным: нет матери, нет дачи, нет этой жизни, в которой каждая половица скрипит маминым голосом.
И ни разу не подумала о том, что рядом с материным домом живут люди. Что дядя Коля стареет один. Что его собака стареет вместе с ним. Что каша засыхает в тарелке, и таблетки кончаются, и керосиновая лампа не горит по вечерам, потому что того, кто зажигал, увезли на скорой.
Нина лежала и смотрела в потолок. За окном шуршал ветер в сухой траве, и где-то далеко, в стороне дома дяди Коли, раздался короткий лай. Один раз. Потом тишина.
* * *
Утром воздух над посёлком стоял неподвижно, и роса на траве блестела так ярко, что Нина щурилась, пока шла по дороге к дому дяди Коли. Калоши промокли насквозь, и холодная вода хлюпала под пятками с каждым шагом.
Она не завтракала, только выпила стакан воды из-под крана, и железистый привкус до сих пор стоял на языке. Вдоль дороги тянулись заборы, одни покосившиеся, другие целые, и за ними угадывалась жизнь: дым из трубы, бельё на верёвке, велосипед у сарая. Люди жили здесь, пока Нина не приезжала.
У калитки стоял полицейский уазик. Участковый, молодой парень в форме, курил, облокотившись на капот.
– Вы звонили?
– Я.
– Колышев Николай Петрович. Увезли на прошлой неделе. Сердце. Он в районной, в Климовске. Живой, но очень плох.
Нина кивнула. Прошла мимо участкового, открыла калитку и поднялась на крыльцо. Дверь была по-прежнему не заперта. Пёс лежал на том же месте, у кровати, и когда Нина вошла, он поднял голову и посмотрел на неё тем взглядом, каким смотрят собаки, когда ждут долго и уже не верят, но всё равно поднимают голову на каждый звук.
Нина присела рядом с ним на корточки. Положила ладонь ему на загривок – шерсть под пальцами была жёсткой, свалявшейся, в мелких комочках грязи. Пёс прижался щекой к её запястью.
Она встала, подошла к столу. Убрала тарелку с кашей в раковину, сполоснула кружку. Собрала блистеры, положила в карман, потому что в больнице спросят, что он принимал. Потом взяла с подоконника керосиновую лампу. Стекло закопчённое, металлическое основание потёртое до белизны в том месте, где за него брались каждый вечер. Нина держала её обеими руками, и лампа была тяжелее, чем она думала. Тяжелее, чем должен весить предмет, который просто даёт свет.
– Пойдём, – сказала Нина.
Пёс встал. На этот раз он пошёл.
Участковый смотрел, как Нина выходит с лампой в одной руке и с псом на верёвке в другой. Верёвку она нашла в сенях, привязала к ошейнику, старому, кожаному, с латунной пряжкой.
– Его заберёте?
– Заберу.
Пёс шёл рядом, хромая на левую, и по гравию снова тащился его неровный стук. Но теперь Нина не ускоряла шаг. Она шла медленно, подстраиваясь под его ритм, и лампа покачивалась в руке, и утренний свет ложился на закопчённое стекло.
У своей калитки она остановилась. Посмотрела на крыльцо с двумя бетонными ступенями, на жасмин, который мать посадила в девяносто восьмом. Куст разросся, ветки упёрлись в перила, и сухие семенные коробочки висели гроздьями, как маленькие колокольчики, которые давно перестали звонить.
Нина поднялась по ступеням, открыла дверь и впустила пса первым. Он вошёл, обнюхал порог, коридор, кухню. И лёг у печи, на то место, где половица чуть прогибалась.
Нина поставила лампу на кухонный стол. Рядом с чайником, рядом с пачкой чая, которую привезла вчера. Потом достала телефон и набрала справочную районной больницы в Климовске. Пока шли гудки, она смотрела на лампу.
Закопчённое стекло, латунное основание, фитиль, который давно не горел. Но керосин внутри ещё плескался, когда Нина чуть качнула стол локтем.
Можно зажечь.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации: